Глава 21

Я еще долго сидела перед экраном, пока он сам не погас. Теперь я знала о своем «женихе» больше, вот только какой в этом толк? Вместе с этим новым знанием пришло чувство безысходности — ведь я все равно ничего не могу изменить.

Артура больше нет. Как нет и моего отца. Я могу искать дальше, собирать факты, складывать их в стройные цепочки, но кому это нужно? Кому я об этом скажу? Кто услышит? Старик крепко держит меня на цепи, мать мне не поверит.

Я встала, подошла к окну, отодвинула тяжёлые шторы. На улице было темно, очень темно — ни одного фонаря. Но стоило присмотреться чуть внимательнее — и я увидела тени. Двое мужчин у ворот, двое на углу, возле гаража. Они теперь всегда были здесь, неотлучно, с тех пор как старик «заменил» Шаха на другую охрану.

Я задёрнула занавеску, отступила. Мне не сбежать, не скрыться. Я замурована в этом доме.

Я прошла по кабинету, провела рукой по книгам, по столу. Я знала, что нахожусь здесь в последний раз. Завтра я уйду отсюда в белом подвенечном платье к человеку, которого ненавижу.

Я опустилась на диван, на котором отец любил вздремнуть после долгих вечеров за работой, натянула на себя тонкий плед. Сквозь усталость и отчаяние пробивалась одна мысль: это мой прощальный вечер с отцом. Здесь, в его кабинете, среди его вещей, мне хотелось переждать остаток ночи. Я свернулась калачиком, прижала колени к груди и закрыла глаза. Завтра начнётся другая жизнь. Эта ночь будет последней, когда я ещё могу чувствовать себя дочерью своего отца, а не куклой в руках чужого хозяина.

Сборы начались рано утром. Вокруг меня суетились женщины — чьи-то быстрые руки касались моего лица, волос, плеч. Пахло пудрой, лаками, духами, дорогой косметикой. Меня красили, укладывали, наряжали.

Я сидела перед зеркалом, не узнавая собственного отражения. Это было чье-то чужое лицо. Идеально ровный тон, алые губы, глаза подчёркнуты так, что казались огромными. Огромными и пустыми.

В комнату вошла мать. Вот её глаза как раз сияли так, как я уже давно не видела. В руках она держала огромную бархатную шкатулку, и я сразу поняла: это то, чем старик намеревался увековечить своё торжество.

— Аврора, посмотри, — её голос дрожал от восторга. — Это не просто украшения. Это уровень музейного экспоната! Такие камни я видела только в каталогах Кристи... А ты… ты будешь носить их на своей груди!

Крышка раскрылась, и в глаза ударил слепящий блеск. Огромное ожерелье, переливающееся холодным светом бриллиантов, серьги, кольцо, браслет. Всё было слишком — слишком дорого, слишком тяжело, слишком громко.

Мать поднесла ожерелье к моей шее. Металл был ледяным, камни холодно легли на кожу. Я вздрогнула, но не отодвинулась.

— Боже мой, какая красота, — выдохнула мать. Её пальцы дрожали, когда она касалась подвески. — Ты понимаешь, что это теперь твоё? Каждая женщина мечтала бы о таком…

Я посмотрела на себя в зеркало. На мне висели миллионы долларов. Но я не улыбалась, не радовалась и уже даже не злилась. Во мне будто что-то выключили вместе с теми «лекарствами», которыми обкалывали меня в больнице. Я равнодушно позволяла украшать, собирать, превращать меня в символ сделки, которую заключили за моей спиной.

А мать всё восхищалась — впервые за все время после гибели отца ее глаза горели. Она не видела меня — только камни на моей шее, только их сияние, только их статус. Все это приводило ее в полный восторг.

Меня подняли с кресла, швея поправили подол, а мать ещё раз восторженно провела ладонью по дорогой ткани платья и удовлетворённо кивнула.

— Ты прекрасна! — сказала она.

Неужели ей правда кажется, что она ведёт дочь к счастью? Наверное, дело в том, что счастье мы с ней понимали по-разному. Для нее это — статус, богатство, роскошь, безопасность. Для меня же — свобода, которой я буду лишена.

Меня вывели из комнаты. Длинный коридор особняка был заполнен людьми — охрана, наши многочисленные родственники, друзья, слуги. Чужие взгляды были завистливыми, липкими, они скользили по платью, по камням на моей шее.

Неужели кто-то завидует мне? Что ж, я с радостью поменялась бы с этим человеком местами.

На улице уже ждал кортеж. Чёрные автомобили, выстроенные один за другим. Передо мной распахнули дверцу.

— Садись, — мать мягко подтолкнула меня в спину.

Я послушно сделала шаг и села. Подол тяжёлого платья занял почти всё пространство, украшения холодили кожу.

Процессия тронулась. Машины двинулись медленно, торжественно, как движется похоронная процессия.

Я смотрела в окно — мимо проплывали знакомые улицы, люди на тротуарах оборачивались, многие даже доставали телефоны, чтобы снять. Они видели красивую невесту в дорогом платье, сияющий кортеж, воплощенную в жизнь детскую сказку о принцессе.

А я была внутри этой сказки и чувствовала, как в груди расползается чёрная пустота

Сидела, опустив взгляд на сложенные на коленях руки. Бриллианты, сверкавшие на пальцах и запястьях, были холодны и тяжки, как кандалы. И вдруг на них упали слёзы — капли такие же чистые и прозрачные, как камни, только живые. Они катились по коже, впитывались в ткань платья.

В этот момент машина дёрнулась в сторону так резко, что меня отбросило к двери, и я больно ударилась плечом. Автомобиль рванул в сторону, шины взвизгнули по асфальту. Я вцепилась в сиденье. За окнами машины всё завертелось в каком-то безумном калейдоскопе.

— Что случилось? — воскликнула я испуганно.

Шофёр не обернулся, ничего мне не ответил, зато нажал кнопку на панели и заговорил в рацию:

— Заметил преследование. Ухожу от хвоста.

Я застыла. Голос. Этот голос.

— Не может быть… — прошептала я.

Боясь сломать хрупкую иллюзию, я все-таки посмотрела в зеркало заднего вида.

И там, на меня, через отражение, смотрели знакомые глаза. Тёмные, острые, полные решимости и ярости.

Я ахнула, губы задрожали. Это был он.

Шах.