Глава 9

Я сидела перед зеркалом и видела в отражении незнакомую мне девушку. Заплаканная, истощённая, с впалыми щеками, с мутным, потухшим взглядом, в котором больше не было огня. Казалось, что эти недели или месяцы, которые я провела в камере, стерли из меня всё живое, оставив только пустую оболочку.

Та, что глядела на меня из зеркала, уже не могла смеяться, не могла мечтать. Её готовили, как жертвенное животное, омывали, расчёсывали, чтобы отдать под венец.

Мать стояла за моей спиной и неторопливо проводила гребнем по моим волосам. Когда-то в детстве я любила, когда она меня подолгу расчесывала, любуясь моими локонами, но теперь... Она будто расчесывала не меня, а куклу.

— Испортились волосы, — проворчала она. — В тюрьме вода совсем жесткая. И похудела ты. Смотри на себя: кожа да кости!

Я молчала.

Каждый раз, когда зубцы застревали в спутанных волосах, она недовольно цокала.

— Вся красота твоя пропала, — продолжила она причитать. — Волосы испортились, стали как мочало, да ещё и похудела так, что страшно смотреть. И перестань плакать, наконец. Из-за слёз у тебя лицо распухло, глаза покраснели, и красоты твоей как не бывало!

Я подняла взгляд на свое отражение и с равнодушной холодностью спросила:

— А для кого мне теперь быть красивой? Для старика?

Мать нахмурилась, но ничего не сказала. Провела гребнем чуть резче, распутывая пряди.

А я едва слышно, почти шёпотом, спросила:

— Ты можешь рассказать мне, как именно умер отец?

Она сделала вид, что не слышит.

— Мам… — голос дрогнул, но я заставила себя продолжить. — А как… как его нашли? Кто первым его нашёл? Ты? Или кто-то другой?

Мать всё так же молчала, сосредоточенно возясь с моими волосами, будто надеялась, что разговор сам собой сойдёт на нет. Губы сжались в тонкую линию, на лице проступило что-то каменное, чужое.

— Мам, пожалуйста! — я почти взмолилась. — Скажи, как это произошло? Как он… это сделал? Скажи мне, как это было!

Она резко дёрнула расчёску.

— Перестань, Аврора. Ты не понимаешь...

— Я понимаю, что здесь что-то не так! — выкрикнула я. — Папа мне сам сказал, что не делал этого! Он сказал, что его убили! И ты… ты точно знаешь больше, чем говоришь!

— Аврора! — мама испуганно уставилась на меня. — О чем ты вообще говоришь! Ты, кажется, сходишь с ума! Не смей больше об этом спрашивать!

Я смотрела в зеркало на её лицо — холодное, злое, совершенно чужое. И понимала, что в этом доме правды мне уже никогда не скажут.

Вдруг дверь резко распахнулась.

— Что ты здесь делаешь? — вырвалось у меня, когда я увидела на пороге Шаха. — Это моя спальня! Ты не имеете права сюда входить! Мама, скажи ему!

Мать отдёрнула руку, швырнула расчёску на столик так, что та с грохотом ударилась о зеркало, и сразу же вышла.

И я поняла, что, кажется, Шах имеет право делать вообще все.

Он даже не удостоил меня взглядом. Прошёл мимо, поставил у стены ящик с инструментами, достал молоток и длинные металлические полоски.

Я растерянно наблюдала за тем, как он отодвигает занавеску, распахивает створку окна, точно собирается его чинить. Но через секунду до меня дошло: он вовсе не чинить его собирается!

Железо с глухим звоном легло на раму, первый удар молотка разнёсся по комнате.

— Что ты делаешь? — я сорвалась с места. — Остановитесь! Немедленно остановись!

Но Шах молча, методично вгонял гвозди в дерево, закрепляя окно намертво.

Он заколачивал окно, из которого я однажды уже выбралась. Мой единственный выход.

Я сорвалась с места, не выдержав этого глухого звона молотка, этого спокойного и обречённого ритма, с которым он загонял гвозди в дерево, лишая меня воздуха, лишая хоть какой-то надежды. Я кинулась к нему, вцепилась в его руку, пытаясь остановить.

— Прекрати!

Он повернул голову, встретился со мной взглядом. Ни ярости, ни злости, ни даже раздражения. И в ту же секунду его рука, сильная, неумолимая, сжала мое запястье и мягко, но безоговорочно отодвинула меня от себя.

— Отпусти… — прошептала я, чувствуя, как оседаю под этим взглядом. Он отпустил сразу, без борьбы, и я бессильно рухнула на кровать.

Молоток снова стукнул по металлу, и я закрыла уши ладонями, чтобы не слышать этого звука. Не помогло. Тогда я просто прикрыла лицо ладонями.

— Кто ты вообще такой? — тихо спросила я. — Что же с тобой случилось, что ты стал… таким? Сторожевым псом для мерзавца?

Я помолчала немного, ожидая ответа, но его, конечно, же не последовало.

— Ты же был когда-то нормальным человеком? — продолжила говорить я больше сама с собой. — Ты ведь был мальчиком, у тебя были мечты, ты жил в каком-то доме, у тебя была мать, отец… Что случилось? В какой момент ты все это потерял?

Я всматривалась в его лицо. Камень. Тишина. Только стук молотка и глухое эхо в моём сердце.

— Неужели в тебе совсем ничего не осталось? — мой голос сорвался почти на шёпот. — Ни памяти о себе прежнем, ни жалости, ни… души?

Я понимала, что это бесполезно, что ему всё равно. Что он останется глух к моим словам.

Ну а что еще от него можно ожидать? Сторожевым псам не положено разговаривать.

— Мои родители погибли, — вдруг неожиданно раздался его голос.

— Что?.. — я приподняла голову.