4. Перед дорогой

До Ласточкина острова несколько дней пути. Вернувшись в пустой дом, Юра не стал медлить. Надо было действовать привычно: разведка, связь, план.

Он поднялся в кабинет, сел за отцовский, теперь уже свой, стол, достал писчую бумагу, нашёл чудом не высохшие чернила и написал три письма.

Три выстрела в неизвестность.

Первое — в контору Р. Л. фон Берга. Сухой, чёткий запрос: состояние имущества, статус членов семьи, известные адреса, необходимые действия по факту его возвращения. Он сообщил о чине и факте возвращения, приложил копии документов. Пусть знают, с кем имеют дело.

Второе — в городскую канцелярию. Уведомление о прибытии, запрос по статусу дома. И хитрый ход, родившийся из фронтовой смекалки: соседнее владение Ершовых, не является ли оно городской собственностью? Если нет, то кто подписант для купчей? Это был не настоящий интерес к покупке, а попытка раскрутить клубок, получив хоть какие-то зацепки.

Третье письмо — главное. Не официальное.

Он написал его быстро, почти без помарок, тем самым почерком, которым на фронте писали срочные донесения.

Серёжа.

Не зря оставил мне адрес. Надеюсь, застану тебя протрезвевшим, сытым и в сапогах. Прости наш юмор.

Ты мне нужен, со всеми твоими ребятами.

Ситуация: вернулся — дома никого. Отец ушёл первым, оставив мать на бюрократическом пайке. Мать сбежала следом. Дома опечатаны. Почту восемь лет системно изымали. Сосед дал адрес матери — Ласточкин остров. У Ершовых та же пустота.

Надо найти брата, мать, Мари и Владимира Ершовых.

Что сделал: подаю официальные запросы, но от них жду мало. Основная надежда на тебя.

К матери еду сейчас. Долго не задержусь, если только обстоятельства не изменятся. Пиши мне до востребования на главпочтамт. Заберу по возвращении и сразу в твою контору.

Все расходы мои. В этом не сомневайся.

P.S. Не против стать моим поверенным? По старой дружбе и новому делу.

Желаю женщин, вина и чтоб голова не болела.

Юра Б.

Он отложил перо.

Последние годы изменили его. Один в поле не воин. Эту простую вещь он усвоил слишком хорошо. Ему нужны были все ресурсы: законники, сыщики, связи, люди. Хватит бегать по опустевшим комнатам и выпытывать правду у полуслепых стариков. Пора воевать за свою жизнь другими методами.

Но с матерью — только лично.

Даже если придётся трястись через пол России. Не привыкать.

Некстати в памяти всплыло её лицо в то утро. Не холодное и отстранённое, а оглушённое, застывшее в немом предощущении. Её редкие, пугающие своей непривычностью слёзы.

Юра резко оттолкнул это воспоминание.

Сентиментальность перед операцией — плохой компаньон.

— Сначала разведка, связь, план. А уж потом атака, — пробормотал он в пустой комнате. — Так, кажется, ты, Серёж, говорил? Ну вот и посмотрим.

Письма он хотел отправить лично.

«Эти, казённые, не пропадут? Или почта и их из списков исключит?» — горькая усмешка скривила губы. Он погасил её усилием воли. Брови сошлись хмурыми, решительными дугами.

Но отправить тем же днём не удалось, почтамт уже закрылся. Юра повалился на кровать, не раздеваясь, и уснул почти мгновенно, усталость с дороги просто навалилась и взяла своё.

Разбудил его слабый луч света, упавший на щёку. Он сел и только теперь заметил, что лёг прямо в одежде, поверх пыльного покрывала.

В голове блуждал сон, вернее, его концовка.

Мать поправляет ему воротник выверенным движением сухих пальцев, и гладит по щеке.

— Ну вот, всё и готово. Теперь в путь.

Во сне она была привычной: строгой, немного отстранённой, собранной. Только в самом конце позволила себе тёплое прикосновение.

Юра тряхнул головой, отгоняя уже не сон, а воспоминание, слёзы в её глазах при прощании.

— Чепуха. Нервы.

Поборовшись со старой печью за таз горячей воды, кое-как умылся, вытерся пыльными тряпками и наткнулся на старую отцовскую бритву с костяной ручкой.

Щетина уже начинала напоминать ту самую бороду, которую он терпеть не мог. Тёмная, южная, выдающая кровь. Голубые глаза, тёмные волосы, светлая кожа. Когда-то Мари дразнила его за неё падишахом из сказок Арины Петровны.

— Так и родинку видно на щеке, и улыбка у тебя красивая. А с бородой её и не видно, ты слишком тёмный и вообще словно не ты, а басурманин какой-то, — говорила она, морща нос. — Чудо как хорошо, что сбрил.

Надо ли говорить, что Юра регулярно и методично ликвидировал только начинавшую появляться щетину. Отчаянно хотел ей нравиться. Боже, как давно это было…

Сейчас он намылил лицо, аккуратно сбрил щетину, посмотрел в зеркало. Оттуда глядел всё тот же усталый солдат. С той раздражающей разницей, что казался моложе. Если бы не белые нити на висках, сошёл бы за мальчишку.

«Вряд ли бы ей понравилось: ни то, ни это», — пронеслось в голове.

Питерское солнце было обманчивым, с утра прихватывал холод. Юра повесил шинель в шкаф, аккуратно расправив полы привычным жестом, набросил дорожную накидку. Да и пора бы сменить военное на штатское. Забрав небольшой чемодан и бумаги, вышел на улицу, не задумываясь о том, покидает ли он отчий дом окончательно. Аккуратно прикрыл дверь.

Надо было найти, где сытно поесть. Во всей этой колготне и погонях за прошлым он позабыл о хлебе насущном. Но первым делом был почтамт. Потом билеты.

Он прикурил, убрал спички в карман, и рука автоматически поднялась поправить стойку воротника шинели, как будто та всё ещё была на нём.

Дальше весь день превратился в беготню и склоки.

Несколько часов пришлось провести в канцелярии исполкома. Билет Питер — Москва — Воронеж было невозможно добыть ни на текущую дату, ни на ближайшие недели.

Очередь толкалась локтями и отдавала запахом лука, семечек и сырого сукна, ругалась и спорила.

— Я со вчера записывался, ты вообще кто такой?!

— Не видел я тебя в списке, здесь с утра я первым был!

— Какой с утра, говорю тебе, с ночи стоим, засунь себе свой утренний список…

— Но-но, не было тебя здеся утром, так что пошёл бы ты по холодку, пока в морду не прилетело, рожа буржуйская!

— Сам ты буржуй, я с ночи занимал. А ну, поди сюда, шантрапа мелкая!

Завязалась некрасивая драка. Когда подоспел милиционер, кассирша уже кричала, что билетов нет и не будет.

Народ начал расходиться, остались лишь самые упорные.

— А я вам говорю, билетов нет! — почти с наслаждением крикнула женщина в окошке и попыталась захлопнуть створку.

Юра рефлекторно успел подставить руку.

— На какие даты будут? — спросил он тихо, но так, что она замерла.

— Я ж тебе не справочная!

— А я вам не мальчишка. Когда откроете продажу?

— Товарищ городовой! — зычно гаркнула покрасневшая тётка и потом немного сбавила тон, поправляясь. — То есть товарищ милиционер!

— Товарищ милиционер! — рявкнул Юра, снова повышая ноту, да так, что толпа за ним замерла, как в детской считалочке «море волнуется». — Просьба подойти к кассам!

Кассирша потеряла краснощёкость и нервно скривилась. Юра не любил этого, но знал: в такой ситуации нельзя давать слабину. «Вежливость — лучшее оружие вора, а взаимовежливость — судьи», как говорил атаман.

Потом был участок, затем райисполком, после него секретариат. Везде приходилось показывать бумаги, давить, не переходя на крик, и быть полезным ровно в тот момент, когда тебя хотели сжевать и выплюнуть.

Помогли рекомендательное письмо, напор и взятые на себя обязательства «сопроводить родственницу» помощника прокурора.

— Сонька! — окликнул в секретариате лощёный чиновник. — Приданое, смотри не забудь. И приветы Алексею Демидовичу.

— Он будет очень рад! — вскинулась она, и губы презрительно изогнулись.

— Всенепременно… — усмехнулся чинуша, кивая с недоброй улыбкой, явно демонстрирующей совершенно обратное. — Товарищ, обратный выписали на предъявителя, действителен до даты, без выбора места.

Юра развернулся, сжимая в кулаке три картонных прямоугольника, пахнущих типографской краской и унижением.

Навязанная попутчица, та самая, в котиковой шубке, поспешила за ним тяжёлым, рубленым шагом. Казавшиеся в конторе стройными ноги косолапили, на телесных фильдекосовых чулках и подоле юбки чернели пятна от луж. Удавка искусственного жемчуга на шее поблёскивала тускло, как глаза мёртвой рыбы.

Он пытался на неё не смотреть.

Они зашли в привокзальную столовую. Взяли солёных огурцов, печёный картофель, хлеб, немного сала. До отправления времени оставалось в обрез.

— Ну и место, — вытащила платок Соня, прижав к носу. — Пахнет так, будто тут ночуют прямо в котлах.

— Пойдём, — коротко бросил Юра, подхватывая свой портфель и её чемодан. — Сейчас перекурю и двинемся. В толпе на перроне не до того будет.

— А что, без папирос никак? Нервы сдают?

Он резко остановился, так что Соня чуть не впечаталась ему в спину. Поставил вещи, чиркнул спичкой.

Рядом раздалось:

— Парень… закурить не найдётся?

Голос был сиплый, выдохшийся, без интонации. Просто ритуал.

Юра повернул голову и увидел мужика в шинели. Не просто в шинели, а в его шинели. В такой же точно, что сейчас висела в шкафу в пустом кабинете. На чужом плече она обвисла мешком, рукава были длинны и потёрты. Бурые пятна на одном из них. Левая кисть мелко, неумолимо дрожала, как птица с перебитым крылом.

«Не та на тебе шкура», — подумал Юра.

— Не только закурить, — тихо сказал он и шагнул вперёд. — Прикурить дать могу. Или дать прикурить. Выбирай.

Это был не вопрос и не угроза. Это была граница двух миров. Мира тех, кто уже сдался, чьи руки предали их, и мира тех, чьи руки, грязные, в ссадинах, с жёсткими мозолями на пальцах, всё ещё помнили и вес оружия, и точность прицела. Помнили тепло кожи Мари под подушечками пальцев у виска. Помнили, как выводили буквы в письмах, которые так и не дошли. Граница, которую не стоило пересекать.

Мужик отпрянул, увидев в нём не молодого барина, а того, кого эта шинель сшивала по-настоящему с пылью дорог, пороховой гарью и волей к жизни, которую уже нельзя отнять. Он что-то буркнул и поспешил прочь шаркающей походкой, унося чужую шинель и своё окончательное поражение.

Юра стоял, следя за ним взглядом. Желудок был сжат в тугой, холодный комок. Да, он мог стать вот этим. В этой же шинели, с этой же дрожью. Система работала именно на то, чтобы перемолоть его в такую безымянную труху, без имени, без памяти, без права на собственный взгляд и боль.

Вот уж нет.

Пока руки помнят. Пока есть злость. Пока сердце ещё умеет различать, где он, а где уже нет.

Когда он обернулся, Соня смотрела на него широко раскрытыми глазами. Уже не с брезгливостью, а со страхом.

— Пойдём, — повторил он и зашагал к перрону.