10. Разговор с другом. У Володи

Володя снял с вешалки потёртый халат и набросил себе на плечи поверх рубашки.

— Снимай накидку. Пахнешь, как будто через половину России пешком прошёл на локтях.

Он кивнул в сторону двери вглубь дома.

— Иди, в кабинете отца тепло. Я чайник поставлю.

Юра механически расстегнул накидку, скинул её на сундук. Руки сами потянулись поправить гимнастёрку. Он последовал за Володей в кабинет Сергея Мироновича. Здесь было не так пусто, как у них. На полках стояли книги, на столе лежали разобранные хирургические инструменты, аккуратно разложенные на чистой ткани. И рядом стояла тарелка с недоеденным куском хлеба с луком. Простая, грубая еда выжившего.

Володя, стоя у печки, зачерпнул угли из топки в маленькую походную печурку-буржуйку, поставил на неё чугунный чайник.

— Самовар сдали. На благо Советов, — пояснил он без интонации, потирая запачканные углём пальцы платком. — Зато эта штука греет и кипятит. Двух зайцев.

Юра стоял посреди комнаты, не решаясь сесть, будто мог испачкать это хрупкое убежище.

— Володь… — начал он и запнулся.

— Садись, Юр, — Владимир не обернулся, помешивая угли щепкой. — Стоишь как на посту. Война кончилась. На сегодня.

Юра опустился в кресло у стола. Оно ответило знакомым с детства скрипом. Он провёл ладонью по потёртой кожице подлокотника.

— Я был у своего фронтового товарища… друга, в конторе. Он — сыскной от Бога. Достаёт языки и развязывает. Вот так. И почти всегда без крови.

— Доверишь ему всё? — спросил Володя, наливая в две жестяные кружки крутой кипяток и бросая в каждую щепотку чая.

— Да. Спину доводилось доверять. Мы многое знаем друг о друге, о чём знать вообще никому не положено. Он надёжен, поверь.

— Что нашёл? Кроме нас двоих, ещё есть кто?

— Мне нужны были факты, Володь. Не надежды. Серж уже в деле. Ищет одного типа, Сеньку, который почту забирал.

— Сенька. Да. Один раз я с ним уже столкнулся, давеча как раз. Окликнул его – тот шарахнулся, будто подстрелить хотели. Ключ у него забрал. Кстати, на вот, возьми на всякий случай. — Он протянул Юре старый, потемневший ключ. — А потом его какие-то бравые ребята под локотки взяли и увели «перетереть». Не твоего ли сыскного? Тогда я полезность Серёги уже оценил.

Юра взял кружку, обжёг пальцы, не отдёрнул. Боль была ясной, простой вещью.

— Он считает, что наши дома уже не наша забота. Их отнимут, это вопрос времени. Искать надо людей. А не бумаги. И… он прав.

Он посмотрел на Володю прямо.

— Я был у матери. На Ласточкином.

Владимир положил вилку на стол, как кладут скальпель, и замер. Его зелёные глаза, пустые до этого, сузились, взгляд стал пристальным и цепким.

— Ну? — только и выдохнул он.

— Она сказала… — Юра с силой сжал кружку, чтобы рука не дрожала, — что Мари уехала с моим отцом. Добровольно. Что это была любовь. Что все так решили.

В комнате повисла тишина, которую разрезал только тихий треск углей. Потом Володя поставил кружку на стол. Звук был чётким, металлическим.

— Бред. Полный, клинический бред. Мари боялась твоего отца до одури с тех пор, как он на её шестнадцатилетие пришёл и смотрел на неё, как на новую породу скаковой кобылы. Она мне писала об этом ещё из поместья. В первых письмах.

Юра вздрогнул.

— Ты… получал письма? От неё?

— Три за первые пару месяцев, — отчеканил Володя. — Потом тишина. В них была глубокая тоска по Питеру, по нам. Ни слова о твоём отце как о чём-то личном. Только: «Александр Петрович помогает отцу с делами, я живу в левом флигеле». Читалось как тюремный отчёт. А потом, уже на фронте, я получил письмо от нашего отца.

Он откинулся на спинку стула, глядя в потолок, будто читая оттуда текст.

— Он писал, что его всё-таки мобилизуют. Что он «обеспечил будущее Мари с Александром Петровичем». Что тот «человек надёжный и позаботится». Это было в самом конце осени или начале зимы четырнадцатого, меня тогда перевели в основной состав и бригаду перекинули к передовым. Я тогда подумал… ну, понял. Понял, что он её отдал. Как вещь. В обмен на покровительство, на безопасность в войну. Не продал. Отдал в «надёжные руки». — Володя горько усмехнулся, одна щека дёрнулась. — Я написал ей. Три письма подряд. Спрашивал, что происходит, требовал ответа. Молчание.

— А потом… потом поползли слухи. От наших же, раненых, что с южного направления везли. Будто Безруков — промышленник в имении своём с молодой женой живёт. Я думал… Чёрт, мало ли что болтают. Сначала подумал, может, и погибла где, война же. Но нет: имение, по словам тех же раненых, стояло целое, не тронутое. Не горело. Значит, не на линии фронта. — Володя резко выдохнул, будто выталкивая из себя следующую мысль. — И тогда пришло другое: «А вдруг она и вправду… смирилась? Пристроилась?» Самое гадкое, что на секунду я в это почти поверил. Потому что проще. Потому что, если она жива и «пристроилась», значит, мне не нужно было рвать жилы, пытаясь выцарапать отпуск с этого ада, чтобы ехать и выдёргивать её оттуда. Мне можно было просто злиться на неё, а не на собственную беспомощность.

Он замолчал, и в комнате вновь был слышен только треск углей.

— А потом, спустя года два, и слухи кончились. Будто ветром сдуло. И я понял. Какая разница, добровольно там или нет? Разница в том, что мои письма к ней оставались без ответа. Сперва на фронте, потом в госпиталях. Ни одного слова. А потом замолчали и все вокруг. Значит, её просто убрали с глаз. Сперва от меня. Потом ото всех. И если её убрали, значит, она либо просила о помощи, либо могла попросить. А я… я был прикован к операционному столу на другом конце этой чёртовой страны и ничего не сделал.

Тишина после этих слов была густой, тяжёлой, как дым после взрыва. Юра не нашёл, что сказать. «Я тоже» — было бы ложью. Его вина была иной, но от этого не легче.

— А Петя... — хрипло начал Юра, не глядя на друга. — Ты... ничего не слышал? За все эти годы?

Володя медленно покачал головой, его взгляд стал отстранённым, врачующе-аналитическим. — Нет. С фронта — ни слуху ни духу. Я думал... — Он замолчал, перебирая варианты, слишком страшные, чтобы их высказывать. — Думал, не вернулся. Как многие.

— А я нашёл записку, — Юра потянулся к внутреннему карману, но остановился. — В кабинете отца. «Матери и брату не пишу... Не ищите». Подпись его. Только... — Он замялся, впервые формулируя смутное ощущение вслух. — Только не похоже на него. Не по-петровски это. Сухо, казённо. Как отписка.

Владимир нахмурился, его хирургический ум мгновенно среагировал на несоответствие.

— Покажи.

— Потом. Я оставил её в конторе, помощник Алексей Сергею покажет. Почерк странный, надо бы сверить с оригинальным, а в кабинете отца шаром покати. Серёга что-нибудь да придумает. Да и не это сейчас главное, — Юра махнул рукой, отгоняя тему, которая казалась сейчас вторичной перед лицом катастрофы с Мари. — Просто... странно всё это. Исчезли все. Отец, мать, Мари... И Петя отписался парой строк. Как будто кто-то... системно вычёркивал нас всех из общей книги.

Володя первым очнулся от этого ступора. Он резко потёр лицо ладонями, словно стирая усталость.

— Так. Хватит ковырять старые шрамы. Займёмся делом. Ты когда-то говорил, что видел, как мой отец что-то прятал в этом столе. У него была конторка с потайным ящиком. Я обстучал всё и не нашёл. Где ключ?

— Не ключ, — Юра поднялся, подошёл к массивному дубовому шкафу. — Щелчок. Помнишь, мы играли в прятки, а я залез под стол? Сергей Миронович тогда думал, что в кабинете никого нет.

Он нажал на едва заметное углубление в резьбе. Панель тайника отскочила с сухим треском, похожим на ломающуюся кость. Юра выгреб содержимое наружу. Пыль взметнулась облаком, заставив Володю закашляться.

— Три конверта, — голос Юры звучал глухо, как из глубокого колодца. — И записная книжка Сеньки.

Он открыл первый конверт. Простой, адресованный в «Канцелярию Петроградского военного округа». На нём крупно, нервным, но чётким почерком Мари: «Весьма срочно. Лично в руки»., штемпеля отправки не было. Всего несколько строк внутри: «...в связи с внезапными семейными обстоятельствами крайней важности, граничащими с чрезвычайными, убедительно прошу ваше Управление в срочном порядке сообщить действующие адреса для корреспонденции или места текущей дислокации частей, куда распределены юнкера Ершов Владимир Сергеевич и Безруков Юрий Александрович... Осмеливаюсь настаивать на безотлагательности ввиду невозможности разрешения ситуации иными средствами...»

В углу стояла карандашная пометка другим, твёрдым почерком: «15.11.1914. Не отправлять. А. Б.» Бумага была хорошей, фамильной, с водяным гербом из переплетённых литер «Е» и «Ш» под графской короной.

Юра уже открывал второй конверт. Его пальцы, привыкшие разбирать затвор винтовки вслепую, сейчас не слушались. Он развернул лист и замер. Володя увидел, как кровь отлила от лица друга, сделав его похожим на мертвеца.

— Что? — хрипло спросил Володя. — Что там, Юра? Читай!

— Не могу... — Юра отшатнулся, словно бумага была заражена тифом.

Володя вырвал письмо у него из рук. Поднёс к лампе. Бумага была пятнистой, словно на неё капала вода. «Володя... Если ты жив, пристрели меня. Или его. Лучше бы мы все умерли...» Володя читал, и его дыхание сбивалось на свист. «Он пришёл вчера ночью. У него есть ключи от всех дверей, даже от моей спальни. Он сказал, что я должна быть благодарна за крышу над головой... Я кричала, звала отца… Но дом пустой. Я мылась три часа, но этот запах... запах табака и старого человека... Я больше не могу...»

Володя не дочитал. Письмо выпало из рук. Он согнулся пополам, хватаясь за край стола, и его скрутил сухой, мучительный рвотный спазм.

— Тварь... — взвыл он, сползая на пол и сжимая виски кулаками. — Мою сестру... В моём доме... Сука!

Он ударил кулаком по паркету, раз, другой, сбивая костяшки в кровь, не чувствуя боли.

— Я выкопаю эту паскуду! Я его своими руками...

Юра стоял неподвижно, прислонившись спиной к шкафу. Ему хотелось исчезнуть. Превратиться в пыль. Это сделал его отец. Та же кровь, что течёт в нём. Он чувствовал себя соучастником без вины.

— Встань, Володь. — Голос Юры был страшным — абсолютно лишённым интонаций. Мёртвым. — Мы должны увидеть третье.

— Сейчас… — прохрипел Владимир.

— Встань! — рявкнул Юра. — Мы должны знать всё!

Он поднял третье письмо. Оно было пугающе аккуратным.

— Середина 15-го года.

Володя, шатаясь, поднялся. Взглянул на строчки:

«Милый Володенька. Александр Петрович — святой человек. Он так добр ко мне. Я счастлива быть под его опекой...»

Уставился на Юру остекленевшим взглядом:

— Она... она сломалась?

— Нет. Она пыталась выжить. Ты можешь представить, чтобы наша Мари сказала: «святой человек»? И «милый Володенька»? Это не её слова. После того сравнения с породистой кобылой, о котором ты сам мне говорил? Тут всё не так, словно наоборот. Это шифр, Володь. Мари надеялась, что ты поймёшь. — Юра вдруг схватил тяжёлое бронзовое пресс-папье со стола и с силой швырнул его в стену. Удар, звон, вмятина на обоях. — Он дрессировал её! Мой отец дрессировал твою сестру как собаку! А Сенька...

Юра схватил записную книжку, лежавшую рядом.

— А Сенька смотрел. И записывал. И продавал. — Юра ткнул пальцем в страницу. — Смотри. 1921 год. «Получено от Г. И. Берга за молчание».

Его глаза, красные и влажные от бешенства, сузились.

— Берг... — прошипел он. — Берг здесь. В городе. — Он метнулся к стене, где висела старая коллекция оружия. Сорвал охотничий кинжал, проверил лезвие пальцем. — Я его наизнанку выверну.

Владимир перехватил его руку. Жёстко. Как в окопе перед панической атакой.

— Пусти! Он соучастник!

— Если ты убьёшь его сейчас, мы потеряем Мари навсегда! — крикнул Володю ему в лицо.

Оба замерли, тяжело дыша.

— Берг — единственный, кто может знать, где она сейчас. — Володя говорил быстро, слова, казалось, опережали мысли. — Твой отец умер два года назад. А эти письма до сих пор здесь. Не сожжены за ненадобностью. Берг. У него все документы. Все адреса. Все явки. — Владимир разжал пальцы, отпуская руку друга, но не отводя взгляда. Юра кивнул:

— Убьём его, и ниточка оборвётся, да, нельзя. Сенька — просто исполнитель, он может не знать точного адреса в губернии. А Берг — это архив, согласен. — Юра поднял с пола письма Мари, отряхнул их с пугающей нежностью и убрал во внутренний карман.

— Сначала Мари. Месть потом. И нельзя сразу показывать Бергу степень своей осведомлённости, — заключил Володя. — Мы её найдём. Это не обсуждается даже.

Короткое объятие, удар плечом о плечо. В темноте оба коротко выдохнули.

— Спим. Ночью его не разыщешь. В шесть будем на ногах. Поедем к портному. Спросим, как кроят тишину.

В глазах Юры плескалось ожидание и какая-то нехорошая, первородная тьма.

Шаги Владимира затихли в коридоре. Завтра у них будет Берг.