19

Птичка

Тимур опускает Мишу на кровать и застывает рядом, с каким-то новым для себя интересом изучая его личико. И вновь я чувствую, как внутри меня разрастается тревога.

— Посидишь, пока я не усну?

— Миша, — пристыжаю сына шепотом. И тотчас даю Тихомирову вольную: — Ты не обязан.

Хотя уверена, он и без меня более чем способен выйти из любого неудобного для себя положения. Вряд ли станет ориентироваться на чужие чувства. Будь то даже ребенок.

И, тем не менее, Медведь снова удивляет меня. Ничего не ответив, просто садится на край кровати рядом с Мишей и продолжает его рассматривать, даже когда он закрывает глазки и засыпает.

— Он не похож на тебя, — выговаривает Тимур какое-то время спустя, поднимая взгляд ко мне.

Я и без того не знала, что такого сказать, чтобы он покинул комнату, а тут и вовсе теряюсь. Не могу понять, к чему ведет. И какая ему, черт возьми, разница, на кого похож мой сын?

Молчу, пока Тихомиров встает. Малодушно надеюсь, что он просто выйдет. Но вместо того, чтобы пройти мимо меня к двери, Тимур останавливается. Нависая сверху, впивается взглядом теперь уже в мое лицо. Не уверена, что у меня получается хоть немного держать маску равнодушия. Я волнуюсь, и это наверняка заметно, даже несмотря на то, что я прячу взгляд.

— Он похож на своего отца? — окончательно ставит меня в тупик Медведь.

Голос спокойный, в нем не слышно обыкновенного человеческого любопытства. Но при этом чувствуется, что этот вопрос его по каким-то причинам волнует.

— Не знаю, — брякаю, струсив. Сама не понимаю, что меня так сильно пугает. И совсем уж запутавшись в эмоциях, примешиваю крайнюю чушь: — Я его не помню.

На лицо Тимура будто тень набегает. Мышцы приходят в движение, пока он сжимает челюсти и, агрессивно расширяя ноздри, медленно втягивает кислород. А в глазах возникает, будто огненное зарево, какой-то неясный проблеск эмоций.

Все это длится лишь несколько секунд. Мгновение, и Тихомиров вновь до жути хладнокровен.

— Если тебе правда настолько похрен, с кем трахаться, почему ты отказываешь мне?

Шок приводит меня сначала в оцепенение, а после в ярость.

— Пошел ты к черту!

Хочу быть сильной, но злость почти сразу же отступает. Жгучая обида выталкивает куда больше эмоций. Глаза наполняются горячими слезами, а нижняя губа предательски дрожит.

Пытаюсь отвернуться от Тимура, но он не позволяет этого сделать. Сковывает ладонями мои плечи и, приближая лицо, вынуждает смотреть в глаза.

— Ты не помнишь, от кого родила сына. А этот червь… Костя твой… Не понимаю, что ты в нем нашла, — грубо поясняет свою позицию.

— А я не понимаю, зачем ты мне это говоришь! Моя личная жизнь тебя не касается!

Только спящий сын останавливает меня от того, чтобы всерьез повысить голос. Потому что мне хочется кричать! И высказать Тихомирову все, что накопилось за эти четыре года. Возможно, даже ударить его за то, что вскрывает старые раны и причиняет раз за разом боль.

— Я хочу тебя, — повторяет так же просто, как и в прошлый раз.

И пока я задыхаюсь и цепенею от нового наплыва эмоций, запускает одну ладонь мне в волосы и прижимается ртом к моему рту.

Вместо выдоха с моих губ срывается какой-то странный звук: то ли стон, то ли всхлип. Я ощущаю, как он формируется в груди, и как, преодолевая привычный путь, покидает мой рот, но обозначить его природу не получается.

Снова горит все мое тело. Снова меня трясет, будто от воздействия тока. Снова я не могу вовремя оттолкнуть Тихомирова.

— Пойдем со мной, — шепчет он практически мне в губы. — Я же чувствую, ты тоже этого хочешь.

— Нет… — выдыхаю задушенно. — Не хочу… Найди себе кого-нибудь другого… Потому что я скорее с Борисом пересплю, чем с тобой. И плевать на чертов контракт, — выдаю в надежде, что словами удастся его оттолкнуть.

И это срабатывает.

Ощущаю физически вспыхнувшую внутри Тихомирова ярость. Его мощная грудь высоко вздымается, оказывая давление и невольно вызывая какой-то необъяснимый первобытный страх перед тем, кто значительно превосходит тебя по силе.

— Только попробуй, — цедит таким тоном, что у меня мороз по коже идет.

Отпихнув, направляется к двери. А я еще долго стою, отчаянно пытаясь побороть пронизывающий и сотрясающий мое тело холод.

После душа, где мне кое-как удается согреться, несколько часов кряду верчусь с бока на бок в кровати. Переживаю и жалею о своих словах. Но и Тимур… Вот зачем он все это говорит и делает? Неужели не понимает, как это больно? И самое главное… насколько это опасно.

И все же кто-то сверху явно наслаждается, то и дело ставя меня в затруднительное положение и вынуждая копить перед Тихомировым долги. Едва я смыкаю глаза, как меня будит Миша.

— Мамочка, у меня горло болит… — тяжелое дыхание срывается на хрипы. Сердце разрывается и мелкими частичками принимается стучать в каждом уголке тела. — Мне жарко и больно… Мама…

Резко подавшись к сыну, трогаю ладонью его лоб и задыхаюсь от метнувшей черными крыльями по груди тревоги. Нет нужды тратить время на градусник, тактильно ощущаю высокую температуру.

Обычно, когда Миша болеет, мне удается взять под контроль эмоции и перейти к действиям. Но тут я теряюсь и никак не могу решить, что должна делать. Мы в чужой стране. Я не очень хорошо владею английским. Не знаю, в какую больницу обратиться. Не могу определить, хватит ли мне имеющихся в кошельке денег. Не в состоянии даже вызвать такси.

Все это вкупе буквально приводит меня в панику.

Как бы я не изворачивалась, но единственный человек, который способен мне помочь — Тихомиров. Хотя бы потому, что из всей компании он один не употреблял алкоголь.

Забыв о своей дурацкой гордости, сгребаю Мишу в охапку и едва ли не бегом несусь в западное крыло. Благо долго топтаться у двери не приходится. Тимур открывает, стоит только дважды постучать.

— Миша заболел. Очень высокая температура, — тараторю я дрожащим голосом, ощущая, как по щеке стекает крохотная слезинка. — Я не знаю, что делать. У меня нет никаких лекарств.

Любая нормальная мать пришла бы от такой безответственности в ужас. Я и сама бы так отреагировала. Дома всегда было жаропонижающее. И перед поездкой в Америку я собрала целую аптечку, но благополучно забыла ее.

— Мне жарко… — слабым голосом добавляет малыш. — И больно…

— Подожди, — коротко командует Тихомиров. — Накину что-нибудь, отвезем его в больницу.

— А Палыч не сможет помочь? — торопливо выпаливаю я.

— Его нет сейчас, — коротко сообщает Тимур. — Жди.

И уходит, оставляя дверь открытой.

Слава Богу, долго ждать не приходится. Через пару минут Тихомиров выходит из спальни с ключами и двумя мастерками.

— Оденьте, — отбивает так же сдержанно. — Ночью на улице прохладно.

Заворачиваю Мишу в одну из кофт и без раздумий передаю его Тимуру, чтобы накинуть на себя вторую. Обратно он сына не отдает. Подталкивая меня свободной рукой, сам несет его к выходу. Я не спорю. На это нет ни времени, ни сил.

— Садись, — подсказывает Тихомиров уже на улице, открывая дверь серебристого внедорожника. Только когда я забираюсь в салон, подает мне малыша. Я машинально нахожу губами его лобик и вновь прихожу в волнение. Наверное, это отражается на моем лице, потому что Тимур задерживается, чтобы сказать: — Все будет нормально.

И я ему верю. Не могу не верить. Иначе попросту свихнусь.

В дороге Миша засыпает, а я всеми силами стараюсь не накручивать себя переживаниями из-за его хриплого затрудненного дыхания.

— Часто болеет? — спрашивает Тихомиров, бросая на нас беглый взгляд.

Не знаю, действительно ли ему это интересно, или просто отвлекает меня.

— Вообще-то нет. Первый год в саду болел немного… А последнее время — совсем редко.

— Как с работой тогда поступала? Давали отгул? Или что там у вас?

— Нет, — мотаю головой. — Я сама не могла себе позволить брать отгулы, — мне вдруг стыдно становится, хоть и понимаю, что вины моей в том не было. — Приходилось оставлять Мишу с мамой.

Тимур замолкает. Больше никаких вопросов не задает. Только поглядывает на нас тем самым задумчивым взглядом.

В больнице он вновь берет все на себя. Объясняет ситуацию дежурной медсестре. Она доброжелательно нам улыбается и просит подождать, пока освободится доктор.

— Это недолго, но вы успеете заполнить короткую анкету. Нам необходимо знать точный возраст и вес малыша. А также возможные аллергические реакции на медицинские препараты.

Я с готовностью киваю и передаю листок Тихомирову. Сама сейчас даже на русском не способна писать.

— Имя и фамилия? — читает первую строчку, когда мы отходим немного в сторону.

— Михаил Птенцов.

Тимур делает запись и озвучивает следующий пункт:

— Дата рождения?

— Двадцать восьмое июля две тысячи шестнадцатого года, — сообщаю я без всякой задней мысли.

Тихомиров начинает писать и вдруг стопорится. Так и не закончив, вскидывает взгляд, и внутри меня в ту же секунду все обмирает.

Он понимает… Господи, он все понимает!