Глава 28. Влада

Юре нужно было улетать. Я страшно не хотела его отпускать, вообще, уму непостижимо, как быстро можно впасть в зависимость от человека. А у меня именно зависимость. Его нет рядом, я знаю — он в офисе или мотается по очередным стройкам. Я позвоню, он сразу приедет, буквально в считанные минуты. А сейчас собрался в другую страну. Я полетела бы с ним, но стараюсь находиться в радиусе нескольких километров от больниц, поликлиник, роддома.

— Я же приеду, — успокаивает меня он. — Три дня только.

Я убеждена — в эти три дня что-нибудь случится. На новый год, оставшийся позади я загадала немудреное желание — пусть все будет хорошо. У меня, у Юрки, у Юли, у всех, но главное, у мальчика, которого я ногу под сердцем. И так хочется верить, что сбудется, но сколько я таких желаний уже загадывала? К сожалению, куранты и шампанское, у меня в этом году лимонад, вовсе не гарант исполнения желания.

— Только возвращайся скорее, — попросила я, понимая, что не могу просто взять и заставить сидеть возле себя круглосуточно взрослого мужика. — Я ждать буду.

Улетел он ночью. Остаток ночи, до самого расчёта я ворочалась. Мучила меня не только тревога, подросший малыш доставлял хлопот. Тридцать три недели уже, он большой, и в моей маткк ему явно тесно. Живот ходит ходуном, он на глазах меняет форму, словно ребёнку там надоело и он просто пытается вырваться наружу. Иногда он пинается так, что у меня слезы на глазах. Но я этому рада — значит, сильный. А я потерплю, недолго осталось, несколько недель, только бы здоровым был.

Ещё у меня постоянно болела спина. Лежать на спине я не могла — живот давил массой. Если ложилась на боку, ребёнок начинал возмущаться. На животе, сами понимаете, без вариантов. Смешно сказать, но я спала сидя — обложившись десятком подушек.

Вчера весь день вьюжило, и я очень надеялась, что вылет просто отменят, и хоть таким способом Юрка побудет рядом дольше. Но моим мечтам не суждено было сбыться — распогодилось. В нашем регионе редко бывают сильные морозы, но сегодня именно тот случай. Крепкий морозец, снега навалило, он сверкает миллиардами блесток, я хочу гулять, а мне некуда и ещё я огромная корова. Настрой так себе. Я постучалась к Игорю, но он, обещавши1ся караулить меня день и ночь отсутствовал. Но я знала, что на улице сидит и мёрзнет в машине Саша. Он всегда там был, если Юрка не рядом.

Врач сказал, что прогулки пойдут мне только на пользу, гулять я и собралась. Сашка довёз меня до ближайшего торгового центра, но там слишком много людей доя того, чтобы чувствовать себя комфортно. Слоняться на улице без дела тоже так себе вариант, тем более даже Куджо остался дома — выяснилось, что зиму он не любит и согласен выходить во внешний мир только для с правления нужды. Потом поджимает хвост и просится домой, мелкий негодяй.

— Поехали на кладбище, — попросила я.

Саша, если удивился, то виду не подал. В самом деле, где гулять в январе, как не на кладбище? Единственное, чего я опасалась, так это того, что там не вычищены дорожки, но мои опасения не оправдались, сапожки если и взяли в снегу, то не сильно.

— Не нужно со мной ходить, тут рядышком.

И правда, бабка и так меня не долюбливала, вряд-ли возлюбила сейчас, лучше без посторонних. Я прихватила цветы и пошла. Может, эта маета, тревога которая терзает без остановки немного отпустят, хотя, особо я на это не рассчитывала.

— Привет, — поздоровалась я с надгробьем. — Я снова пришла. Скажешь, дурное семя? Что ничего другого от меня и не ожидала?

— Ничего она не скажет, — послышался сзади Юлькин голос. — Она сдохла. Иногда я прихожу сюда просто для того, чтобы очередной раз в этом убедиться.

Я убеждаю себя — причин для страха нет. Да и Юлька не монстр, она просто запуталась. Но все равно страшно, прогнать этот страх не получается. Внезапно оказывается, что мне тяжело стоять. Наклоняюсь, опускаю цветы, а потом и оседаю коленями в снег. Он холодный, немного приводит в чувство. И правда — чего я расклеилась?

— Она нас вырастила, — напомнила я.

— Ага, сердечный ей за это поклон. Хотя, насчёт семени она возможно была права, к чему я, после знакомства с биологическим отцом все больше склоняюсь. Только наше семя оказалось непросто искоренить, да? Вцепилось в тебя, держится крепко?

— Юль…

Снег такой холодный. Чего мне дома не сиделось? Подумаешь, четыре стены, зато — тепло.

— Не бойся, глупая. Я люблю тебя, пусть и не умею любить. Вот родишь ребёнка, он меня научит…

И… погладила меня по волосам. Затем развернулась и ушла торопливым шагом, по моим же следам. Я сижу и думаю — что это было? И плакать хочется, потому что я тоже её люблю, хочу любить и не умею, и эта не выплеснутая любовь жжёт меня изнутри. А ещё не понимаю, почему ногам так тепло, отчего снег, в котором я коленками стою горячий такой???

— Блядь, — вырвалось у меня. — Дурацкая ты дура, Влада!

Торопливо приподняла шубку — так и есть. Воды отошли. Одно радует — сейчас я не в далёкой стране с Юрой, а так хотелось. И ещё — тридцать три недели, Влада. Без паники. Просто встаём, доходим до машины, всего то две аллеи — пара сотен метров вдоль чужих надгробий. И едем рожать, да. Надо позвонить Юре. Надо позвонить Саше, пусть идёт навстречу… Но как водится — телефон я оставила в машине. Не страшно, идти лишь несколько минут.

Схваток нет, но идти тяжело, тупая ноющая боль долбит куда-то в самый копчик. Намокшие брюки облепили ноги и леденят кожу. Ладно хоть, нет гололёда. Иду, потом останавливаюсь и отдыхаю. Читаю надгробие напротив которого стою — Никифоров Пётр. На фотографии он улыбается, так светло, что несмотря на всю абсурдность ситуации меня тянет улыбнуться в ответ. А ещё — он прожил девяносто три года и я немедленно решаю, что это великолепный знак, что я остановилась отдохнуть именно рядом с его могилой. Всё будет хорошо, нужно только дойти уже до машины.

— Влада Павловна! — кричит Сашка и бежит навстречу, а я думаю, что нужно уже что-то делать с этими отчествами, какая я Павловна, если папа Игорь. — Меня Юлия Павловна вам навстречу отправила!

Подхватывает меня на руки. Сейчас я не думаю о том — Господи, какая я тяжёлая. Я рада тому, что остаток пути мне не придётся топать ногами.

— Я рожаю, — жалуюсь я Саше.

— Я заметил, — отвечает он, и я понимаю и правда — он же меня несёт, а ноги мокрые… — Сейчас быстро вас до больницы довезем.

И правда — быстро. По дороге я успеваю только позвонить Юрке, который тут же начинает паниковать за нас обоих. Пытаюсь его успокоить. Я вдруг понимаю, что все будет хорошо с ребёнком, меня печалит только одно — скорое расставание.

— Ты мог бы сидеть внутри больше месяца, — шепчу я и глажу живот. — Куда так спешишь?

Я спокойна, практически полностью, но тем не менее безумно рада больничным стенам. Теперь вот точно все хорошо будет, тем более доктор, который принимает у меня роды уже спешит в роддом — выходной был у человека…

— Отставить панику, — бодро командует он.

— Так я и не паникую, — развожу руками я.

— Почему это? — с улыбкой удивился доктор. — Положено, все паникуют.

— Потому что все будет хорошо. Сваток только нет…

— Сейчас все будет.

И передают меня из рук в руки, словно эстафету. Единственное, что меня волнует, так это только то, что воды отошли, а Схваток все ещё нет. Я терпеливо выношу все, осмотры, чужие руки на себе. Я как мантру повторяю — все будет хорошо. А ещё я знаю…что у меня будут сутки. Целые сутки, если повезёт. В этой клинике никто не знает о том, что я суррогатная мама. Юлька не знает о том, что я рожаю. Малыша не заберут сразу, нет. Я надеюсь, что я смогу налюбоваться им, надышаться им, конечно, мне будет мало, всегда мало, но его хотя бы не заберут сразу.

Я поняла, что просто забыла, каковы схватки, раз с таким нетерпением их ждала. Я взывала, когда скрутила первая, а ведь то ли ещё будет… За первой схваткой последовала вторая и я пожалела, что отказалась от обезболивания. Отказалась сознательно — хотелось, чтобы роды прошли максимально естественно. Одним словом — дура.

— Вес около двух с половиной килограмм, — сообщил мне доктор. — Хороший малыш, крепкий, не волнуйтесь. Реанимация готова, но зуб даю, что не пригодится.

— Если два с половиной всего, значит рожать быстрее? — просипела я, дождавшись окончания схватки.

— А вот это не факт, — рассмеялся он в ответ.

Я уже находилась в той стадии, когда чужой оптимизм вызывал бешенство и нерегулируемое желание убивать. К счастью, убивать было некогда — из меня вылазит маленький человек, такие вот страшилки. Всё на задний план отодвинулось, и Юрка, который в панике искал вариант, как долететь обратно быстро, и Юля, и родильная палата полная людей.

— Кто это вообще? — спросила я. — Вот этот человек, вот эта женщина, кто они? Зачем они на меня смотрят?

— Ваш муж настоял…

— Вон, — крикнула я, и провалилась в очередную схватку.

В палате остались только доктор и акушерка. Вполне достаточно для счастья, или по крайней мере для рождения одного маленького ребёнка. И да, доктор был прав — размер не имеет значения. Головка показалась только через шесть часов после начала схваток, когда я от боли уже ничего не соображала, а папаша летел в истерике где-то над Германией.

— Не тужься! — азартно кричала в моё ухо медсестра. — Терпи, рано!

Господи боже мой, как не тужиться, если изнутри распирает? Как терпеть, скажите мне, если терпеть уже невозможно?

— Теперь тужься! Давай, сильнее!

Я тужусь, даже боли больше не чувствую, только невероятную усталость, а ещё — отупение. Мозг отказывается работать, видимо, все силы и резервы организма брошены к матке.

— Тужься!

Я тужусь, дышу, снова тужусь… кажется — бесконечно. А потом уходит даже боль, я перестаю её чувствовать. Натягиваюсь, как струна, которая готова вот-вот лопнуть, а затем… чувствую, как ребёнок из меня выходит. И на какое-то мгновение дикое облегчение — я это сделала! Родила! Длится это мгновение недолго, я приподнимаюсь на локтях, пытаюсь увидеть его, своего ребёнка, который не мой. И прислушиваюсь, задерживаю сиплое дыхание в груди — только бы услышать.

В комнате тихо. Совсем тихо. Долгих, бесконечных несколько секунд. А затем звук — смешной и непонятный, словно котенок чихнул… а потом тот же самый котенок заплакал. Тоненько, и жалобно. Конечно, мой хороший, тебе грустно и страшно, я тебя понимаю… И тоже реву, слезы по лицу размазываю, а акушерка бранится — чего плакать, все же хорошо закончилось…

— Отличный мальчик, — возвещает чудесный, самый лучший, идеальный просто доктор и опускает свёрток на мою грудь. — На минуточку, придётся унести его, вы же понимаете.

Я понимаю. Вглядываюсь в его лицо — какое же крошечное! Мой маленький старичок подслеповато щурится и моргает, ему не нравится яркий свет. Я касаюсь его щеки, кожа такая нежная, что страшно порвать неосторожным движением.

— Ты на папу похож, — говорю я малышу.

Вру, конечно, сейчас он больше всего похож на маленькую лысую обезьянку. Мою обезьянку отнимают и уносят, я не протестую — так правильно. Его должны полностью обследовать, так будет спокойнее всем. Если все будет хорошо, мне принесут его вечером. А там и Юрка вернётся… надеюсь. Я молча терплю все положенные манипуляции, обтираюсь важным полотенцем — на душ сил не остаётся, хотя он есть в моей палате, осторожно опускаюсь на постель. Всё тело ломит, я опустошена до звона. Кажется, стукни сейчас по моей голове, и в ответ услышишь гулкий глухой звук. Она пустая. Но я тянусь к телефону, там сотни пропущенных. Юра в Москве, лететь пришлось с пересадками. Терпеливо отвечаю — два килограмма шестьсот граммов. Сорок семь сантиметров. Семь по шкале апгар. Учитывая наши обстоятельства — богатырь. Нет, ручку не видела, вечером если принесут, посмотрю… а потом робко прошу.

— Ты не говори ей сегодня, пожалуйста… завтра. Хорошо?

Он соглашается, а на душе у него наверное так же тяжко, как и у меня. Погано. Она должна знать, что у неё родился сын, но отдать его сегодня я не готова. С этой мыслью я и засыпаю, а уже через два часа меня будит педиатр.

— Натерпелись страху во время беременности?

— Давайте без прелюдий, — прошу я. — Как ребенок?

— Диафрагмальная грыжа подтвердилась. Но оперировать её будут планово — к счастью жизни ребёнка она не угрожает. Остальное я, вы думаете знаете, и оно никуда не делось.

Долго рассказывает мне про своды черепа, про строение лучевой и плечевой кости. Я понимаю только одно — он не умрёт. Ни сегодня, не завтра… Облегчение подобно волне цунами, оно оглушает, сбивает меня с ног, уничтожает, а потом позволяет воскреснуть.

— Кричит там, ругается… Сейчас принесут, можете к груди приложить.

Его и правда принесли очень быстро — я даже не успела стоптать в ожидании ноги и всего двадцать раз в коридор выглянула. Беру ребёнка бережно, словно он самая величайшая ценность, хотя, именно так и есть.

— Привет, — здороваюсь я. — Это в моем животе ты жил все эти месяцы.

Малыш жмурится и беззубо зевает — он устал рождаться, он хочет спать. Я торопливо его разворачиваю. Он — идеален. Всё, как положено, пупок в зелёнке, огромный подгузник, тощие ножки… Одной рукой он сердито размахивает — не нравится прохладный воздух, а вторую бережно прижимает к груди. Я глажу ее, его больную ручку, чуть тяну на себя, но ребёнок начинает плакать, и мне приходится неумело запеленать его обратно.

А затем… воровато оглядываюсь, словно кто-то может меня поймать. Сбрасываю с плеча халат, обнажаю грудь. Я знаю, мне не нужно его кормить. Так будет ещё хреновее, но я не могу устоять. Оправдываю себя тем, что он маленький. Грудное вскармливание часто непросто наладить, а моя обезьянка и сосать то наверное не умеет ещё. Будут кормить через зонд… Я просто…. Попробую.

Оказалось, все он умеет. Стоило коснуться соском щеки, как он повернул голову, втянул сосок в рот и принялся сосать пустую ещё по сути грудь. Он сосёт, а я плачу. Слезы капают ему на щеку, вытираю, а он и не замечает — так и уснул, не выпустив соска изо рта.

Я не устояла ещё раз, на ночном кормлении. Не устояла — он же плачет… Юрка вернулся, при нем не кормила, ревела только. Стоило ему уйти говорит с врачом, я снова за своё… Бороться с собой я решила кардинально — перед рассветом я сама позвонила Юльке. Потом на трясущихся ногах ушла на лестницу, все спят ещё, а я окно приоткрыла и курю ворованные у Юры сигареты. И мне плевать, если кто-то сделает мне замечание, на всех плевать. Буду курить, сколько влезет, все равно кормить грудью больше не придётся.