ГЛАВА 2. ЛОГОВЕЦ

— А детскую мы оформим в голубых тонах. Мне кажется, будет мальчик. Я даже уверена в этом! Поэтому, все должно выглядеть по-мужски. Я уже выбрала люльку, манеж и такие чудесные подушечки. Хочешь посмотреть?

Нет, я не хотел смотреть. Не испытывал ни малейшего желания. Я хотел послать эту шалаву на хрен, взять за патлы и вышвырнуть из своего дома. Но не мог. Потому что играл в гребаного героя. Заварил дерьмо, теперь сам же в нем и кипячусь.

— Дагмар, ты меня вообще слушаешь? — Диана недовольно дергала себя за прядь волос, а меня от этих ужимок начало потряхивать.

— Вообще мне насрать.

— Что?! Да как ты можешь так говорить?! Речь о твоем ребенке! О сыне! — Ее голос перешел на визг, от которого тут же заложило уши.

Не понимаю, что брат нашел в ней. Рыбье лицо, противный голос… Должно быть именно так вопили ведьмы, когда их пытали.

Хуже всего было то, что эти слова предназначались сосем не мне. Они были сказаны для всех, кто находился в доме. И проорала она их так громко лишь затем, чтобы каждый услышал, какой я мудак. Эта бесчувственная тварь не способна была испытывать никаких эмоций. Хотя нет, когда дело касалось денег, тогда она была вполне эмоциональна.

Я сам себя загнал в ловушку. Теперь придется с этим как-то жить. Пока что получалось плохо. И я не уверен, что дальше будет лучше.

— Я пытаюсь наладить наши отношения! — Она подошла и едва не впечатала мне в лицо свое пузо.

Я честно пытался испытывать к этому ребенку хоть какие-то чувства. В конце концов, он ни в чем не виноват. Я даже не настаивал на аборте, хотя первым желанием было взять эту расчетливую тварь за шкирку и отвезти к гинекологу. Ребенок, мальчик или девочка — мне плевать, был проблемой. А от проблемы нужно избавляться.

Но мать хотела внука, а я не хотел в очередной раз чувствовать себя монстром. Вот только им я и являлся. Больше никем. Чудовищем. Животным.

Разве это плохо? Я не выбирал, кем родиться. Я любил то, кем я был. Мне это нравилось. Я научился так жить. Выдирать глотки несогласным. Отрубать конечности тем, кого следовало проучить, но кто был нужнее живым, чем мертвым. А потом избавляться и от них. Животное во мне приняло правила игры с самого начала. Человек надеялся на поблажки, но я быстро избавил себя от этого недостатка. Ты никто, если ты слаб. Люди — те же животные, только трусливые и никчемные. Они понимают инстинкты. Хотят жрать и трахаться. Желательно, все это делать в тепле, уюте и безопасности. Поэтому я старательно уничтожал все человеческое, что во мне было.

Незачем мне это. Ни к чему. Никакой пользы. Человек не сможет управлять животными. Не сможет быть главным над ними. Поэтому я давно уже не стремился быть человеком. С детства. Когда понял, что это никому на хрен не нужно. Не нужно важному для меня человеку.

И все-таки, я пошел против собственных принципов. Идио-о-от! Ведь знал, что эта попытка будет провальной. Что если баба — сука, то она остается сукой до последнего своего часа. Даже если это собственная мать. Для нее я попытался стать человеком чуть больше, чем животным.

И вот, чем все это кончилось.

Диана упорно пыталась вызвать во мне какие-то отцовские чувства и надавить на жалость. Напомнить о каком-то моем долге. Вот только я ни черта не должен ей. То, что она и этот ребенок были до сих пор живы — мой огромный ей подарок. И моя огромная ошибка.

Следовало избавиться от них обоих. Неизвестно, каким боком мне выйдет моя доброта. Но проявить капельку сострадания стоило того, чтобы увидеть, как мамаша, эта подлая тварь, умоляет меня, стоя на коленях.

Я даже не думал, что она пойдет на это. Опустится на пол и начнет просить сохранить жизнь Диане и ребенку, не лишать ее внука. Черт, да это стоило любых трудностей! За столько лет ее ненависти… Словно помазать зеленкой покрывшиеся коркой раны. Вроде бы должна лечить, но лечение уже и не нужно. Зато так спокойнее.

— Дагмар… Ну что с тобой? Ты не в настроении? Хочешь я помогу сбросить напряжение? — Диана запустила пальцы мне в волосы, и я едва не воткнул в нее нож, который держал в руках.

— Отойди от меня. — Рычание в моем голосе могло напугать, кого угодно, и эта дура, наконец, поняла, что полезла туда, куда не следует.

Меня обдало волной ее запаха. Трупная вонь страха забивала ноздри так, что першило в горле. Наверное боялась, что окажется вышвырнутой на улицу и без гроша в кармане. Я видел, как удивленно поднимаются ее брови, глаза расширяются, а затем начинают бегать по сторонам. Боже, да я мог прочитать все мысли, которые сейчас крысами метались в ее тупой башке.

Дрянь не понимает, почему на меня не действуют ее попытки убого соблазнения. Почему я до сих пор не завалил ее, ведь она усиленно пытается дать понять, что не против.

Я отложил вилку и нож, удерживая себя от того, чтобы не перерезать ей горло. Как же они меня задолбали. И она, и мать, и даже не родившийся ребенок. Просто адски задолбали. Нужно было избавиться от нее. И от него.

— Ты не хочешь спасти наши отношения… Все ведь может получиться! — Она снова вспомнила, что нужно говорить громче. Чтобы слышали все. Даже надрыв в голос добавила.

И все-таки, актриса из нее хреновая. Но те, на кого был рассчитан этот спектакль, могли повестись. И поведутся ведь!

Я медленно выдохнул, прочищая легкие от ее вони.

— У нас нет никаких отношений. Ты здесь временно. Если до сих пор не поняла, то повторю еще раз. Ты рожаешь ребенка, отдаешь его моей матери и… выметаешься отсюда.

— Ты… ты… не получишь моего ребенка! — Диана для верности отступила на шаг и ткнула в меня пальцем.

— Да мне он нахрен не нужен. Если бы не моя мать, и ты, и он, были бы уже давно закопаны где-нибудь в пригороде. Считай, что ты попала в благотворительную программу.

Диана посерела. На секунду прижала руки к животу, но тут же пришла в себя и потянулась к столу. Начала хватить посуду и швырять ее на пол.

Пол усеяли осколки фарфора и еды. Пора с этим кончать. Похоже, она еще не поняла, с кем имеет дело. Власть сменилась.

Я встал, и на лице Дианы тут же мелькнуло довольное выражение. Она спрятала улыбку, бросила на меня наигранно оскорбленный взгляд и принялась за стаканы.

Чего она добивается? Надеется, что обычной бабской истерикой сможет вызвать мой интерес?

Схватив Диану за плечо, я потащил ее к дверям. Она закричала так, что едва не лопнули барабанные перепонки.

— Что ты делаешь?! Отпусти меня! Мне больно! Я — мать твоего ребенка! Как ты смеешь так со мной обращаться?

Она снова вспомнила, что нужно работать на зрителей, и усердно надрывала глотку, крича в сторону двери. Что ж, ее расчет оказался верным. Снаружи уже ждали «благодарные зрители».

Я выволок Диану в коридор и толкнул к подошедшему Борису.

— Ужин окончен. Диана больше не голодна. Тот, кто решит поиграть в рыцаря и принести даме еды, будет иметь дело со мной. Займусь лично. — Я осмотрел тех, кто до недавнего времени работал на брата, а теперь перешли «по наследству» ко мне. Как набор солдатиков, перекочевавший от одного брата к другому, когда одному из них надоели старые игрушки.

Твою мать! Идиотизм какой-то лезет в голову. Но мои люди до сих пор не приехали, и только эти отбросы были в моем распоряжении. Ни на кого нельзя надеяться, кроме себя самого.

Те, кого собрал брат… Жалкая гопота из девяностых. Не хватает только семечек, банки пива и ржавой заточки. Большинство даже не были берсеркерами. А те, которые были… я до сих пор не верил, что можно превратиться в такое дерьмо, обладая яростью медведя.

В затхлом городишке творится черт знает что. И разгрести все это предстоит именно мне.

— Дагмар? Что здесь происходит?

Боже… Еще ее тут не хватало. Держась за перила, мать спускалась по ступенькам, с трудом ковыляя на высоченных каблучищах. Ее попытки изобразить аристократку казались смешными.

Но наверное смешно тут было только мне.

Я даже не успел ответить, как в разговор встряла Диана:

— Инна Семеновна! Дагмар… Дагмар… — Она прижала руки к лицу и начала громко рыдать, не забывая старательно размазывать косметику. Слез там не было и в помине.

— Дагмар?! Что ты с ней сделал? — Мать бросилась к Диане, но смотрела только на меня. С таким презрением и ненавистью, что я должен был ощутить себя полнейшим ничтожеством и пойти утопиться за то, что огорчил королеву. Блядь!

Но я больше не был десятилетним пацаном. И на сук, которые старательно портили мою жизнь, мне было насрать.

С этим цирком пора кончать. Как же все задолбало. Я здесь только пару дней, а уже готов возненавидеть это место всеми фибрами души. Наверное, отец знал, что так и будет, потому и оставил этот жалкий городишко моему брату.

Я ненавидел здесь абсолютно все. Особенно, этот чертов дом. Нужно вырваться отсюда. Хотя бы на пару часов. А иначе свихнусь.

— Дагмар! — Мать обнимала истерично всхлипывающую Диану, которая бросала на меня злобные взгляды сквозь волосы.

Да, я бы тоже злился, милая. Прекрасно тебя понимаю. Но психуй-не психуй, я не мой долбоеб брат, и разводить себя не дам. Пусть и пошел на поводу у матери и встрял во все это. Но я придумаю, как закопать эту могилу прежде, чем свалюсь в нее.

Я сунул руки в карманы, чтобы не свернуть шеи обеим.

— Диана… наказана. Сегодня она учится вести себя нормально. Дай ей пару уроков. В знании этикета с тобой никто не сравнится.

Я ухмыльнулся, видя как вытянулось лицо матери. Мелочная жалкая попытка задеть ее. Но, черт возьми, я не мог сдержаться.

Пока обе соображали, что мне ответить, я развернулся и быстро вышел. Вступать в очередную перепалку уже не было сил.

Мне нужно собраться с мыслями и придумать, что делать. Холодный ветер немного остудил голову. Я даже задержался на ступеньках, вдыхая аромат леса, принесенный ветром. Пожалуй, единственное, что примиряло меня с этим чертовым городом — воздух. Он тут пах как-то по-особенному. Лесом. Стариной. Историей. Тем временем, когда подобные мне были не фантастическими сказочками киношников, а реальностью. Страшной, пугающей реальностью. Реальностью, с которой все считались. Которую уважали и боялись разгневать.

Сейчас нас тоже уважали и боялись. Но совсем по другим причинам. Такие как я, как отец и брат, давно стали легендой. А в этом городишке… Здесь легенды были на каждом шагу.

Многие поколения нашей семьи выстраивали Логовец. Он был чем-то вроде пристанища для берсеркеров. А потом настал упадок. Многие до сих пор верили, что дело в проклятии ведьмы, которая затаила обиду на одного из моих предков. Бред полнейший. Но что-то действительно тут происходило. Логовец медленно разрушался, превращаясь в осыпающиеся руины, и никакие попытки его восстановить, не помогали. Но даже таким отец обожал его.

Теперь он принадлежит мне. Вместе с кучей проблем. Самую огромную из которых создал я сам.

Своими же руками выкопал себе могилу. Наверное, она показалась мне недостаточно глубокой, за все мои грехи, и я копнул еще глубже. Чтобы уже никогда не выбраться.

Количество всего того, что я совершил в своей жизни, обеспечивало мне вечное пекло в аду. На самом сильном огне. Думаю, сатана лично явится, чтобы прожарить меня до черной корки. То, что я сейчас творил, выворачивало наизнанку. Это была попытка все исправить и хоть как-то заслужить прощение. Но проблема в том, что я ни хрена не чувствовал себя виноватым и каждый божий день сожалел о том гребаном благородстве, в которое полез играть.

Идея с самого начала была дерьмовой, но я же упорный. Если задумал, доведу до конца. Добьюсь своего и слеплю из говна конфету, которую не стыдно подарить матери. Впрочем, только дерьма эта сука и заслуживала.

Ненавидя ее, я до сих пор отчаянно пытался получить ее одобрение. Сам не знаю, на что рассчитывал. Что она распахнет свои объятия, расплачется и признает наконец, что я ничуть не хуже, чем брат?

Я на собственной шкуре прочувствовал всю ту хрень, на которую обречены некоторые из нас. Сильнейшие. А раз ты из рода древних, и в тебе течет старая, почти животная кровь, то и загоны тебе грозят конкретные.

Я должен разгрести всю свалившуюся на меня лажу, но мне нужна хотя бы пара часов отдыха. Просто время, чтобы ни о чем не думать. Или наоборот, подумать обо всем. В одиночестве.

Я зашел в гараж и выбрал самую неприметную из всех своих машин. Не то чтобы дела в Логовце шли совсем уж плохо, но и привлекать лишнее внимание не хотелось. Не многие знали, что власть сменилась. И я собирался воспользоваться этим. Держать остальных в неведении, как можно дольше. Что-то в смерти отца, а затем и брата не давало покоя. И хоть я пытался себя убедить в том, что Грегор кончил бы плохо в любом случае, все равно не мог избавиться от дурного предчувствия.

Мотор тихо замурчал, и я заставил себя успокоиться. Главное — внушить себе, что все делаешь правильно, и упрямо идти по намеченному пути. Я и так уже увяз по самое не могу, рыпаться дальше бессмысленно. Нужно придумать, как не сделать хуже, чем уже есть.

Ворота отъехали за высокий забор, и я вырулил на дорогу среди маленького темного леса. Даже запертый внутри металла, я слышал, как тревожно шумят деревья, как листья трутся друг о дружку. Старые стволы скрипели и кряхтели, словно им было больно. Адски больно. В природе чувствовалось напряжение. Что-то надвигалось. Что-то плохое. Лес уже знал об этом, предчувствовал. Пытался предупредить тех, кто мог его услышать. Я мог. Но навалившихся проблем было столько, что думать еще и о какой-то угрозе, не хотелось.

Я научился подавлять древний зов крови. Заглушать жажду. Из-за моей принадлежности к сильнейшим контролировать себя было намного сложнее. Во мне жила дикая первобытная мощь. А потому и желания были такими же дикими и первобытными. Иногда задавить их было почти невозможно, и единственным способом совладать с этим было сорвать с себя все тряпье и броситься в самую чащу леса. Крошить, убивать, охотиться.

Но я пытался держать звериный инстинкт под контролем. Пытался, гоня от себя мысли, что однажды сорвусь и сделаю то, что сделал отец.

Я изо всех сил старался не повторить его ошибку, но чувствовал, что моя будет иметь еще более плачевные последствия. Не знаю, почему решил так. Наверное, чутье. Оно меня никогда не подводило.

Опустив окно, я вдохнул холодный сырой воздух. Пахло могильной землей, запревшими листьями и горечью дыма. Я даже мог почувствовать его причину — сырое дерево. Где-то далеко сжигали листья и сырые ветки. Умопомрачительная смесь. Почти наркотик. Я любил эти запахи. Ароматы приближающейся осени, начала конца. Когда все умирает. Но умирает так медленно и красиво, что хочется застыть в этой смерти навечно.

Скоро начнется дождь. Его я тоже любил. Люди, обычно, стремились найти укрытие. Я же, наоборот, пытался выбраться под ливень, надышаться им.

Дождь только приближался, но холодный ветер уже хлестал по салону, выстуживая кожу и застревая в горле. Я переключил скорость и надавил на газ. Ветер почти оглушающе зашумел в ушах, где-то очень далеко громыхнул гром. Но до города он еще не добрался. Ливанет только через пару часов. Как раз хватит времени, чтобы расчистить весь срач в голове и придумать, что делать дальше.

Скорость перевалила за двести. В крови забурлило возбуждение. А вместе с ним и злость.

Ради чего я играю в геройство? Ради кого строю из себя рыцаря?! Ради женщины, которая проклинает мое существование?

Мать всегда меня ненавидела. Самыми ласковыми детскими прозвищами, которыми она меня награждала, были «гаденыш» и «исчадие ада». А вот «Сынуля Сатаны» было ее любимым. Потому что Сатаной она называла моего отца. Он изнасиловал ее. Так они меня зачали — об этом мать проорала мне в мой седьмой день рождения. «Чудесные» детские воспоминания. Не каждый может похвастаться такими.

У меня была целая коллекция.

Мать оказалась обычным человеком, не подозревающим о существовании особой ветви эволюции. Даже не ведьмой, на худой конец. Она так и не смогла принять звериную натуру отца. Даже сейчас, когда его нет в живых, она продолжает его ненавидеть. И меня заодно.

Вся ее любовь досталась брату. Этому ублюдку, который всегда делал, что хотел и думал, что все ему обязаны. Мы никогда не были дружны. Ни капли. Даже родственных чувств друг к другу не испытывали.

Да, я ревновал к нему мать. Я хотел той же любви, которую она отдавала только ему, хотел той же заботы. Но очень быстро понял, что мне этого никогда не получить. Ревность сменилась равнодушием. Мне было насрать на него и его дела.

До недавнего времени. До тех пор пока он не связался с теми, кто сильнее. До тех пор пока от него не осталось кровавое пятно.

Мать билась в истерике и орала, что это я должен был превратиться в мешанину из кишок, костей и крови. Что обязан был искупить грех своего рождения смертью.

В какой-то степени я понимал ее. Отец всегда был жестоким. Диким. Он учил меня не щадить врагов. Уничтожать каждого, кто стоит на пути. Не оставлять в живых предателей и делать их смерть максимально долгой и мучительной. Другим в назидание. Он учил не бояться замарать руки в крови. Я служил при нем палачом, выполняя грязную работу и поднимаясь с низов. Я выбивал свое положение не рождением, а собственным пОтом. И я прекрасно знал, каким монстром он может быть. Я понимал ненависть матери к нему. Но не ко мне! Я не выбирал, как родиться.

Не я превратил его в монстра и заставил охотиться на мать, как на животное. Я ненавидел это в нас! Молился, чтобы со мной такого не произошло. Чтобы я никогда не встретил ту единственную, из-за которой все человеческое сотрется, и останутся только голые звериные инстинкты. А в нас они еще хуже, чем в животных. Животные убивают, чтобы выжить или если им грозит опасность. Мы же получаем удовольствие от насилия. Нас возбуждает аромат крови поверженных врагов. Животные охотятся, чтобы добыть пропитание. Мы — чтобы доказать всем свою силу. Чтобы испытать азарт, будоражащую кровь опасность, преодолеть препятствия и получить заветный приз. Животные спариваются, чтобы дать потомство. Мы же… чтобы чувствовать, как кричит, кончая, наша самка. Для нас это дикое безудержное совокупление, когда наслаждение балансирует на грани боли.

Большинство женщин воспринимают это как какое-то извращение. Легче заплатить шлюхе, согласной на все, ради пары купюр. Она не станет задавать ненужных вопросов, а потом сбегать с ужасом на лице и криками, что ты ее изнасиловал. А еще проще обойтись собственной рукой. И никому не нужно ничего объяснять.

Это и есть моя жизнь… Как же все задолбало. Нужно переключиться и подумать о чем-то другом. О чем угодно…

Я свернул с трассы на какую-то кривую дорогу в колдобинах. Деревья здесь росли почти вплотную друг к другу, по обеим сторонам от тропы. Сверху они сплелись ветвями так крепко, что получилась арка. Как в старой крепости…

Не знаю, почему вспомнил о ней. В детстве отец пару раз привозил меня в Логовец. Самым лучшим местом мне тогда казалась чудом сохранившаяся крепость с такими же сводчатыми потолками, какие сейчас нависали над машиной. Часть старого сооружения была разрушена, но от этого оно казалось еще более притягательным. Я бегал по мрачным коридорам, воображая себя древним берсеркером, завоевавшим неприступный замок.

А потом отец завязал мне глаза, отвел в подвал и запер в камере, сказав, что настоящий берсеркер выберется откуда угодно, даже из могилы. А так как это не могила, то я вообще должен справиться на раз-два.

Не помню, сколько мне тогда было. Но точно помню, что среди остальных я был самым хилым. Дух медведя во мне не пробудился, и я проигрывал во всех драках. Слабак — так меня все называли.

У сильного предводителя не может быть слабого сына. И мне пришлось выбираться из жуткого подземелья, где было темно, сыро и пахло так, что выворачивало наизнанку. Расчет отца оказался верным — во мне пробудился зверь и пришел на помощь. Я умудрился выбраться, следуя за запахом отца. Даже сейчас, вспоминая об этом, по телу проходит дрожь.

Сделал бы я подобное с собственным сыном, если бы в нем не просыпался духа зверя? Я помнил, как был напуган, как пытался разглядеть в темноте хоть что-то. Под ногами скрипел осыпавшийся камень, известка и еще черт знает что. Узкие стены давили. Мне казалось, что я останусь там навсегда — буду блуждать по подземным тоннелям, пока не превращусь в одного из призраков. Говорили, в крепости их предостаточно.

И сам не заметил, как за всеми этими размышлениями добрался до основной части города. Узкие улочки, сохранившиеся еще, наверное, со средневековья здания, мощеная дорога. Если не знать, где оказался, покажется, что угодил в старый европейский городок. Тихий, спокойный, до зубного скрежета… приличный, что ли.

Сам не знаю почему, но сворачиваю на пустую объездную дорогу, которая ведет к старой ратуше. Хотя, это слишком громкое название для башенки с часами и колоколом, но раньше ее звали именно так. Как сейчас — не знаю.

Когда я приезжал в Логовец, меня всегда манило именно сюда. Не знаю, что такого притягательного было в этом месте… Мне просто хотелось быть здесь. Как будто я постоянно чего-то ждал. Ждал. Этого не случалось. Я уходил. Но каждый раз возвращался. В надежде, что… Идиотизм какой-то.

Наш род сохранял каждую крупицу истории. Все, что происходило с берсеркерами тщательно записывалось в наши собственные летописи. Каждый род скрупулезно отмечал каждую мелочь — в этом и был секрет власти и могущества. Идиот — тот, кто повторяет ошибки прошлого, не извлекая из них никаких уроков.

История строительства ратуша была известна даже обычным людям. Вот только для них это была красивая сопливая легенда о любви. Для меня же — кровавая летопись того, как один глупец пожертвовал всем ради смазливой шлюшки.

Прадед строил башню собственными руками — хотел сделать подарок ведьме. В нашей семье верили, что она его приворожила. Не знаю, так ли это, подлые сучки способны на все, лишь бы получить защиту, но… Но для нее прадед создал маленький кусочек Италии, потому что ведьма обожала эту страну. У всех девушек на фресках и картинах внутри было ее лицо. Прекрасные мадонны мягко и насмешливо улыбались, свысока глядя на тех, кому разрешалось войти.

Я не понимал прадеда. Не понимал этой его тяги к какой-то девке, которая уводила его из семьи. Да, там был хорошо спланированный брак по расчету, выгодный обеим сторонам, но чтобы вот так демонстрировать всем свою любовницу…

Странно, но все упоминания о ней его сын, мой дед, постарался стереть с лица земли. Вот только ратушу почему-то пощадил. Наверное, боялся недовольства местного населения. Безымянная ведьма основала здесь же детдом для сирот — видимо, хотела подобной благотворительностью прикрыть свою шлюшью натуру и казаться всем чистенькой.

Понятия не имею о причинах ее поступка, но детдом функционировал до сих пор. Правда, по документам, которые я начал разбирать, уже давно медленно загибался. Неудивительно. Здесь все приходило в упадок.

Я притормозил перед небольшой площадью. В наступающих сумерках контур башни четко вырисовывался на темно-сером фоне неба. Золоченые стрелки часов равнодушно отмеряли время на темно-синем циферблате, украшенном звездами, солнцем с волнистыми лучами и улыбающейся луной. Стрелки сдвинулись, отмечая новый час, и человек на самой вершине ударил в колокол.

Я вздрогнул. Как будто перенесся в средневековье. Кровь забурлила, и шерсть на загривке стала дыбом. Я ощущал себя затравленным зверем. Еще немного, и гонящиеся за мной псы, покажут свои оскаленные пасти.

Что-то происходило… Надвигалось. Готовилось. Я чувствовал это. Звериным чутьем. Но никак не мог понять, откуда исходит эта невидимая опасность.

Заглушив мотор, я отодвинул соседнее сидение и вытащил кобуру с двумя пистолетами. Быстро надев, накинул сверху пиджак и вышел из машины. Мне не нужно было оружие, чтобы разобраться с врагом. Но еще с детства я прекрасно усвоил, что труп с пулевыми отверстиями вызывает гораздо меньше вопросов, чем обезображенное когтями, изрезанное в лоскуты, тело. Если его, конечно же, найдут.

Не знаю почему, но я ожидал подставы даже здесь.

Я пересек вымощенную брусчаткой площадь, с удивлением понимая, что вокруг ни души. Вообще никого. Даже птиц нет. Неужели, все уходят спать по расписанию? Еще не так поздно, и по идее, здесь должно быть полно народа. Словно в издевательство, налетел почти ураганный порыв ветра. Запах дождя стал ближе. Где-то совсем рядом грохнул гром. Гроза близко.

Я обогнул двухэтажную постройку, решив зайти с черного хода. Сколько себя помню, здесь всегда служил смотритель — так его все называли. Георгий Иванович — сутулый морщинистый старикан, которому еще в моем детстве было лет девяносто.

Не знаю, каким образом он замумифицировался, но когда после моего громкого стука, распахивается дверь, и я снова вижу его беззубую улыбку, закрадываются подозрения о его связи с ведьмами.

— Господин Дагмар! — Он распахивает объятия, и мне приходится наклониться, чтобы его обнять.

В нос тут же забиваются запахи вина, яблок и чего-то еще… В горле зарождается рычание. Чужой запах. Старика до меня кто-то обнимал. Несколько часов назад. Утром. Кто-то, кто пахнет цветочными духами и терпкой сладостью. Молодая женщина. Сладкая, как сливочная карамель.

Я заставляю себя отстраниться. Это уже совсем заскок.

Беззубая улыбка становится еще шире, и Георгий Иванович отступает в сторону, пропуская меня внутрь:

— Несколько дней в Логовце, а пришел только сейчас… Совсем ты обо мне забыл.

Я улыбнулся:

— Прости, что без подарка. Исправлюсь.

Старик махнул рукой:

— Вы, молодежь, не понимаете, что подарок для нас — ваше внимание.

Я разулся и прошел за Георгием Ивановичем в крошечную кухоньку. Здесь было так тесно, что я почувствовал себя в клетке. Радостные цветастые шторы слабо вязались со вздувшейся на стенах известкой. Кое-где даже был виден крошащийся красный кирпич.

Я подозревал, что дела идут хреново, но не настолько. И не в городе, который отец обожал чуть ли не больше, чем нас с Грегором.

— Красивые, да?

Я вопросительно посмотрел на Георгия Ивановича. Он жевал губы и рассматривал шторы.

— Маринка повесила. Сказала, что у меня тут почти как в склепе.

Я не помнил никакой Маринки. Да и как-то все равно было, кто пытается подмазаться к смотрителю. Может, какая-то ушлая девица надеется на стариковское наследство.

Я отвернулся от занавесок и тут же вспомнил женский запах. Сладкий, нежный, неуловимо притягательный. Но такой слабый… Почему-то он взбудоражил настолько, что я и сам не понял, как усиленно принюхиваюсь, стараясь различить его среди сотни других.

— Внучка?

— Да какая внучка?! — Георгий Иванович накрывал на стол, пока я рассматривал фотографии, которыми он увешал голую стену.

Странно, раньше их здесь не было. Все в красивых серебристо-стальных рамках, на белом фоне. Черно-белые и парочка цветных.

— Воспиталка она, в детдоме нашем. Недавно тут. Издалека переехала. Вот пытается обустроить мою берлогу. Обещала и стены побелить. А пока вот так…

Я рассматривал фотографии. В основном, виды города. Ратуша, старая крепость, затерявшаяся в лесу. Были даже мы с Грегором — стояли по обе стороны от смотрителя и почему-то хмурились. На одной из фотографий Георгия Ивановича обнимала какая-то дородная тетка с черным пучком на голове. Фото было цветным и казалось сделанным недавно. Я ощутил странный укол разочарования. Сам не знаю почему.

— Это она?

Смотритель мельком взглянул на снимок:

— Маринка, что ли? Нет, упаси Боже! Это директриса наша. Маринка молодая. Фотографироваться не любит. Стесняется.

Я был почти уверен, что аромат сладкой карамели принадлежит этой самой «Маринке». На душе вдруг отлегло, когда оказалось, что на фото не она. Какого хрена меня это так сильно волнует?! Из-за того, что она пахла как-то по-особенному? Да ни черта особенного. Обычный запах. Духи и карамель. Только на языке почему-то стало сладко.

— Давай за стол! Сто лет тебя уже не видел! Расскажи хоть, как там мир?

Я опустился на шатающийся стул и пожал плечами:

— Нормально все. Ничего нового. Лучше ты мне расскажи, как тут дела обстоят? Все настолько хреново, что никто не может замазать стены?

Георгий Иванович вздохнул и, отведя взгляд, принялся наполнять рюмки своей ореховой наливкой:

— Выпьем? За встречу.

— Я за рулем.

— Разве ж тебе это когда-то мешало? Переночуешь у меня!

Идиотская мысль, что если задержусь, смогу узнать, кому принадлежит этот чертов аромат, заставила потянуться к рюмке. Сам для себя придумываю оправдания… Какого дьявола происходит в моей голове? Только что осуждал прадеда, поехавшего из-за хитрой твари, а самому мозги свернуло от аромата какой-то девки, которую я даже не видел. Я залпом осушил рюмку. Наливка мягко обожгла горло, разлилась внутри теплом и горьковатой сладостью.

— У-у-ух, хор-р-рошо… Семь лет держал! Не открывал, пока ты не приедешь. — Смотритель снова улыбнулся и набросился на еду. — Ты ешь-ешь! Закусывай! Хотя, ты-то покрепче меня будешь.

— Георгий Иваныч, не тяни. Что тут творится?

— А тебе что ж, никто ничо не докладывает? У вас же с этим строго.

— Мне из тебя под пытками вытягивать?

Старик бросил на меня тяжелый взгляд:

— Ты уезжай отсюда, пока можешь.

Я даже хмыкнул:

— Я только приехал.

— Вот сразу и уезжай.

— Георгий Иваныч…

Он нетерпеливо перебил меня:

— Да что? Что?! Тут плохое творится, Дагмар. Плохое! Всех ваших косит. Одного за другим. Ты молодой еще. Здоровый. Крепкий. Оставь этот пропащий город и уезжай. Девушку найди, детишек нарожайте. Живи. А отсюда подальше убирайся! Как можешь далеко.

Что за..? Херня какая-то.

— А теперь давай с самого начала и со всеми подробностями.

Смотритель хмуро на меня зыркнул:

— Вот ты упертый… Говорят тебе: тикай отсюда!

— Георгий Иваныч, ты ж понимаешь, что этот… — Я вовремя прикусил язык, вспоминая, что дед не любит, когда я матерюсь. — …город теперь мой.

— Твой отец пытался вытащить Логовец из болота. А братец твой… тьфу! Царство ему небесное. Не будем плохо. Помянем! — Он снова наполнил рюмки и тут же положил мне в тарелку пару едва теплых котлет. — Ешь давай.

Мы, молча, выпили. Горькая терпкость обожгла язык.

— О покойниках либо хорошо, либо никак, но Грегор… не туда он полез.

— Во что умудрился вляпаться?

— Да не знаю я. Но поговаривают, что Орден вернулся. Тут больше небезопасно. Недели не проходит, чтобы без убийств.

Я напрягся, ощутив то же самое, что и по дороге сюда. Предчувствие беды.

— Какие еще убийства?

— Ты ничего не слышал?

— Мне даже не доложили об этом. — Я чувствовал, как увязаю в трясине все глубже и сильнее. А в голове уже формировался список всех, кому следует выпустить кишки. Причем, показательно.

— Я тебе расскажу все, что слышал. Но это только слухи. Слово здесь, слово там… Грегор во что-то влез. Во что-то серьезное. Я слышал, что у Ордена новый глава. И он всерьез взялся за ведьм.

Я потер переносицу. Все это звучало дерьмово.

— Откуда информация?

Смотритель как-то странно на меня посмотрел, а потом выдал:

— От твоего отца.

Обычно, я соображал быстро. Но не сейчас. Даже подумал, что ослышался:

— Что?

Георгий Иванович тяжело вздохнул:

— Последний раз, когда он здесь был… За день до своей смерти. Он заставил меня поклясться, что я уговорю тебя уехать. Сказал, что не смог справиться с заразой, а значит, и никто не сможет… Кроме тебя. Но ты молод, и имеешь право на нормальную жизнь. Ты не обязан разбираться с тем, что здесь творится. Он считал, что должен был оставить тебе другое наследство.

Единственное, что я испытывал, слушая смотрителя, — желание расхохотаться. Отец мог такое сказать… если бы был под градусом, не в себе и его бы много часов подряд пытали. И то вряд ли.

Я хмыкнул:

— Я почти рыдаю. Все это ужасно трогательно. А теперь к делу.

— Вот зря ты так. Он тебя любил. По-своему, но любил.

Я кивнул, даже не скрывая иронию:

— Очень сильно по-своему. — В любом случае я был благодарен ему за то, каким стал. Помогло ли мне его «воспитание»? Однозначно. Воспитывал бы я своих детей так же? Никогда. — Я хочу знать все, Георгий Иваныч. Что ему удалось выяснить? И что удалось выяснить тебе?

— Не отступишься, значит?

Иногда мне казалось, что смотрителю лет триста. Он говорил так, как могли говорить пару веков назад. Раньше я не сильно задумывался над тем, кто он среди мне подобных? Просто человек, посвященный в тайны сильнейших? Или… или было что-то, чего я не знал? Чего не знал никто. Но определенно точно понятие «просто человек» ему не подходило.

— Я приехал сюда, оставив все дела. Все свои территории. Не для того, чтобы посмотреть, как тут творится хуйня, и уехать обратно.

— Следи за языком! — Смотритель бросил на меня гневный взгляд, но когда я в упор прямо посмотрел на него, тут же отвел глаза.

Я видел, что он скрывает что-то важное. Много всего важного. И вряд ли это мне понравится. Но, черт возьми, я вытрясу из старика правду.

— Я жду.

— Ты бы о себе подумал. О семье своей…

Это уже начинало раздражать. Я зло рявкнул:

— Нет у меня семьи!

— Ну так и займись этим! Вон бугай какой! Неужели, без девки нравится жить? Я вашу породу хорошо знаю. Вы ж ненасытные. Вам баба нужна. Да так, чтоб на всю жизнь. И детишки. На пацанве помешаны. Только сыновей вам подавай.

— Георгий Иваныч, кончай треп. Я разберусь, как мне жить.

Мне показалось, что даже морщины на его лице стали глубже. Неожиданно он поднялся, открыл кухонный ящик и достал жестяную банку. Сняв крышку, вытащил пухлый желтый конверт и бросил на стол передо мной.

— Просил передать тебе. Если не отступишься.

Я осторожно взял конверт. Обычный, почтовый. Для открыток и всякой мелкой хрени. Кривым почерком отца посередине было написано только одно слово: «Дагмару».

Я повертел конверт в руках, ухмыльнувшись, когда с другой стороны увидел темно-серый оттиск вставшего на задние лапы медведя, держащего в руках секиру. Наш знак. Эмблема. Герб.

Я отложил конверт, хотя кончики пальцев зудели от желания скорее открыть его, и снова посмотрел на смотрителя:

— Что известно ТЕБЕ?

Георгий Иванович вздохнул:

— Мало. В основном то, что я тебе уже сказал. Давно уже ходили слухи, что Орден возрождается. Над ним встал кто-то сильный. Вроде как, они хотят обосноваться именно здесь. Там, где начинали.

Все это было плохо. Очень плохо. Если Орден снова набирает силу, то ничем хорошим это не закончится. Столько лет мы боролись с этой заразой. Вытравливали крыс из своих нор, преследовали. Зачищали все. И членов Ордена и их семьи. Всех! Чтобы сейчас все закрутилось по новой? Пара десяткой лет спокойной жизни, и опять… Почему именно Логовец? Нет, не из-за того, что здесь Орден был заложен. Тут есть что-то важное для них. Настолько важное, что они наплевали на предосторожности и сунулись в город, охраняемый берсеркерами. Хотя «охраняемый» — слишком громко сказано, судя по тому, что я здесь увидел.

— А Грегор? Как он на них вышел?

— Кажется, твой отец считал, что это они на него вышли.

— Отец знал, что Грегор имеет какие-то дела с Орденом? — Это уже не вязалось ни с чем.

— Он сказал мне об этом в нашу последнюю встречу. Подозревал, что Грегор решил… сотрудничать с Орденом.

Я устало потер глаза, предчувствуя сотни бессонных ночей.

— Что еще?

— До твоего приезда… три пропавших без вести девушки и одна убитая ведьма.

Я попытался вспомнить, видел ли это в отчетах. Большинство из них я просмотрел бегло, но ни о чем подобном там не упоминалось. Это совершенно точно.

— Это как-то афишировалось?

— Нет.

Тем более, информация должна была быть.

— Девушки были ведьмами?

— Насколько я знаю, не принадлежали ни к одному ковену. Нужно напрямую выходить к ведьмам. Но они уже давно никому тут не доверяют.

— А убитая ведьма?

Смотритель резко выдохнул и осушил очередную рюмку:

— Тут все непросто.

— Я потому и приехал. Чтобы разобраться во всем, что «непросто» и навести порядок в этом сраче.

— Ладно, слушай. Если уж ты решил влезть во все это, то хоть должен понимать, чего ждать.

Я откинулся на спинку стула, осознавая, что ничего хорошего не услышу.

Георгий Иванович снова поднялся и подошел к стене, увешанной фотографиями. Сняв одну из рамок, он подал мне и постучал пальцем по стеклу.

— Она приехала двадцать три года назад. Помню, как сейчас: коричневый чемодан, тонкое пальтишко и кроха на руках. Красавица. Я таких с роду не видывал. Настоящая аристократка. Устроилась медсестрой в наш детдом. Не знаю, как там все это у вас происходит, но у меня от нее мозги закоротило. Я придумывал разные предлоги, чтобы зайти к ней. — Старик хохотнул: — Никто из детей столько не болел, сколько «болел» я. Думаю, она все видела и все понимала. Но терпела меня.

Я посмотрел на фотографию. На снимке легко узнавался лазарет детдома. Несколько раз в детстве я оказывался там, еще когда не мог справляться с ранами за пару минут. В центре стояла темноволосая женщина в медицинском халате. Справа, на койке, примостился еще не такой старый дед. Слева — три каких-то пацана.

— Я не сразу понял, кто она. Если бы не знал о вас и ведьмах, то и не догадался бы. В общем… много разного происходило, и сейчас это уже не важно… Она сразу сказала мне, что ничего между нами не будет — только дружба. А я решил, что буду довольствоваться и этим. Надеялся, что со временем… Ладно, тебе это неинтересно. Так вот Светлана была очень сильной ведьмой. Оба ковена звали ее к себе, но она отказалась. Представь, какой мощью нужно обладать, чтобы не пойти под защиту ковена. А у нее еще и внучка на руках была.

— Внучка тоже ведьма?

— Да. Ей сейчас двадцать три. Тоже врачом хочет стать.

— Ты же понимаешь, что меня не это интересует?..

Я снова посмотрел на снимок. Кем там хотела стать внучка мертвой ведьмы, совершенно не важно. Эту информацию легко достать. А вот, что задумывала ведьма, появившаяся здесь откуда ни возьмись… Ведьмы всегда были хитрыми тварями. С некоторыми из них мы заключали… соглашения. Можно назвать наши сделки так. Защита берсеркеров в обмен на ведьминскую ворожбу. Иными словами, они делают то, что мы просим, а мы не даем из в обиду. Никому.

— Понимаю. Света умерла. В тот же день, что и Грегор.

О… «Веселое» совпадение.

— И ты уверен, что ей… «помогли»?

— Не знаю. Но она бы прожила еще лет тридцать, поверь мне.

— Ведьмы умирают, как и люди. Как и мы. — Я знал, что у старика есть своя теория, но почему-то он не хотел ею со мной делиться. Нужно было вытащить его соображения наружу. В конце концов, он знает тут все и всех.

Моя провокация сработала:

— Да, но не такие как Света. Дагмар… Если ты решишь взяться за это, то я буду просить только об одном: защити девочку. Она сейчас одна. И такая молоденькая. Обратиться не к кому. Для Светы она была всем. Я боюсь, как бы она не наломала дров. Возьми ее под защиту.

— Хочешь сказать, я должен прийти в гости к какой-то девчонке и объявить, что теперь она под моим покровительством? — Я усмехнулся.

Дело было не в том, что ведьмы сами приходили к нам и просили помощи, защиты. Я ВИДЕЛ, что смотритель все еще что-то скрывает.

Сработало. Старик стукнул кулаком по столу:

— Помоги ей!

Я подался вперед:

— В чем?

Вот теперь он мне все выложит. Дед отвел взгляд и пожевал губы. Я слышал, как быстро бьется его сердце, как часто он дышит, подбирая слова. Чувствовал его волнение и страх.

— Светлана считала, что Орден придет за ней. Она всю жизнь ее от кого-то оберегала. Не так, как ведьмы боятся охотников и пыток. Она боялась кого-то конкретного. И сюда приехала в надежде на вашу защиту. Но до сих пор все было тихо. И даже смерть твоего отца не вызывала подозрений. Но Грегор… Кажется, Светлана что-то выяснила. Она была уверена, что Ордену нужна ее внучка.

Вот теперь все складывалось во что-то более-менее внятное. Конечно, пока что вся эта охота за призраками выглядела нелепой, но сейчас я хотя бы знал, с чего начинать.

Я тяжело посмотрел на смотрителя:

— Сразу почему не сказал?

— Я обещал твоему отцу, что постараюсь отговорить тебя. Он чувствовал свою вину в том, что у тебя не было нормальной жизни.

Либо наливка была слишком крепкой, и меня развезло от двух жалких рюмок, либо старик реально считал, что знает моего папашу.

Я громко засмеялся:

— Он развел тебя, как пацана. Мой отец никогда ни перед кем не чувствовал своей вины. И все, что он тебе тут заливал, он говорил с одной целью — чтобы ты мог заинтересовать меня, и я уж точно бы не сорвался с крючка.

— Ты не прав, Дагмар. Он хотел тебя защитить.

Смех ушел, оставляя только горечь на языке и усталость, копившуюся всю мою жизнь.

— Нет. Если бы хотел, не оставил бы это. — Я указал на конверт. — Ладно, мне нужна информация по этой ведьме. Адрес, телефон — все, что у тебя есть.

Я поднялся из-за стола.

— Сейчас-сейчас, я запишу тебе… — Георгий Иванович начал ковыряться в шкафчиках.

— Диктуй так. — Уж пару цифр и адрес, я мог запомнить.

Дед продиктовал, назвав район на окраине. Не самый благополучный. Даже наоборот. Старые разрушающиеся дома, мрачные закоулки. Постоянная сырость. Странный выбор. Ведьмы брали за свои услуги не малые суммы и могли позволить себе жить с комфортом.

— Поедешь к ней? Только не пугай девочку.

Если в этой «девочке» есть хоть что-то от ведьмы, то хрен ее испугаешь. Эти твари всегда были наглыми и не прогибались ни перед кем, даже если от этого зависела их жизнь.

— Не такой уж я и страшный.

— Ты знаешь, о чем я. Она теперь сирота. И похоже, что в большой опасности.

Конверт жег руку. Мне уже хотелось скорее узнать, что такого нарыл отец, если захотел «уберечь» меня. Звучало нелепо, если учесть, что он держал меня при себе вместо палача и не воспитывал, а дрессировал.

— Ладно. Посмотрим, что там за ведьма. — Я пожал смотрителю руку. — Провожать не надо. Думаю, что на днях еще загляну. Хочу сам посмотреть, как обстоят дела в детдоме.

— Приходи-приходи. Грегор урезал финансирование. Уж сколько мы его с директрисой просили. Он нас даже принимать не хотел. Один только раз удалось с мамашкой твоей встретиться. Так она сказала, знаешь что? Если о них родители свои не позаботились, то почему чужие люди должны? Совсем тут туго стало. Детишек мало, но и те живут впроголодь. Почти все уволились. Никто не хочет идти и за копейки торчать тут целыми днями. Учителя у нас тут и за воспитателей, и за нянечек, и за этих… скоморохов… Аниматоров, прости Господи!

Не то чтобы дела детдома меня когда-то волновали. Это было что-то вроде обязательной благотворительности. А заодно, и вывод кое-каких сумм под благовидным предлогом. В любом случае, мы делали это ВСЕГДА. В каждом городе, которым владели. Я бы не удивился, если бы нечто подобное сказал Грегор. Но мать… Я едва не расхохотался над собственной наивностью. Если она так относилась к родному сыну, то чужих будет ненавидеть и подавно. Двуличная дрянь. Неудивительно, что ей так понравилась Диана — готовит себе преемницу.

— Я решу эту проблему.

Георгий Иванович пожевал губы, шмыгнул носом и вдруг обнял меня.

Меня снова обдало волной почти фантастического аромата. Приторно-цветочная сладость и карамель. Как будто взбитые сливки… Никогда их не любил, но сейчас… Почему-то единственно важным стала только одна цель в моей жизни: найти обладательницу этих ароматов.

Я отодвинулся от старика и, бросив на прощание какую-то фразу, выскочил наружу. Уже вовсю лил дождь, в воздухе пахло сыростью и пылью. Я вдохнул полной грудью. Так, чтобы прочистить мозги. Нет, кем бы она ни была, ни черта я не должен ее искать.

Такие, как я ориентировались по запахам. Мы могли ничего не видеть и не слышать, и запах вел бы нас. Потому что все, абсолютно все, обладает своим ароматом. Некоторые запахи сводят нас с ума. Они могут быть неприятными настолько, что кости корежатся. А могут… А могут вытаскивать наружу все нутро. Именно это и происходило со мной сейчас. Как наркота. Один раз попробовал — еще возможно соскочить. На второй ты уже начинаешь привыкать. Третий — ты нуждаешься в этом и только в этом. На второй план отходят друзья и близкие, становится неважным, что ты превращаешься в животное. Лишь бы получить новую дозу.

С этим чертовым сочетанием цветов, сладости и карамели я чувствовал, что подхожу к грани. Один вдох отделял от сумасшествия. Я хотел позволить зверю взять верх и отправиться выслеживать свою сладкую добычу, чтобы найти ее и испробовать. Попировать на ее теле и узнать, такое ли оно сладкое, как и аромат, который источает.

Я заставил себя шагнуть под дождь, едва сдерживая рычание. Холодный поток немного смывал морок, прогонял чертов дурман в голове. Я даже забыл, что сжимаю руках конверт. Быстро сунув его во внутренний карман, я неторопливо пошел к машине, давая время мозгу очиститься.

Никто не превратит меня в животное. В того дикого безумного зверя. Ни одна девка не заставит утратить разум, как бы охуенно она ни пахла.

Да, я любил быть зверем. Мне это нравилось, и другой жизни я не хотел. Но один-единственный аромат мог похерить все, что я создавал на протяжении всей жизни. Это было чертово проклятье. Уязвимость в обмен на нечеловеческую мощь. Каждому берсеркеру была предназначена самка. Та, которая могла продолжить его род. Которая подходила ему идеально. Она была выкроена под него. Четко. Такая, что задевала внутри все.

От нее сносило крышу. Рвало ее. И так зверь, берсеркер становился просто диким одержимым монстром. Монстром, которому нужно было совокупляться со своей самкой, помечать ее своей спермой, чтобы никто и никогда не вздумал даже близко к ней подходить. И зародить в ней ребенка. Наследник силы. Только о ее защите и благополучии беспокоился зверь. О ее удовольствии. Вот почему все мы до единого, как сумасшедшие, копили богатства. Влияние. Деньги. Чтобы тратить их на НЕЕ. Баловать. Радовать. Это заложено в нас с рождения. Тяга к власти. Потому что женщина выбирает сильнейшего. Предназначенная берсеркеру женщина должна выбрать только его.

Я сел в машину. Мне это на хуй не нужно. Я видел, что творилось с отцом, неспособным завоевать мать. Я видел, как она относилась ко мне, потому что я был зачат в насилии. От того, кого она всю жизнь ненавидела, но кто не мог отпустить ее.

Я бы тоже не смог отпустить. Меня корежит только от запаха, учуянного на другом человеке. Что будет, когда я увижу ее? Когда смогу почуять запах кожи вживую?! Мне сорвет планку? Я утрачу разум, забыв кем являюсь и где нахожусь, и утащу ее в свою берлогу, чтобы..?

Об этом «чтобы» думать нельзя. Потому что мне уже становится настолько жарко, что одежда высыхает от тепла тела. Кожа зудит, и я готов содрать ее собственными когтями, чтобы выпустить наружу настоящего зверя и пойти по следу.

Нет. Этого не будет. Никогда. Я задавлю эту чертову потребность охотиться и выслеживать, преследовать самку. От проклятой карамели сводит зубы. Я бы сожрал эту девку, увидь сейчас. Хочется, чтобы вокруг пахло сладкими цветами. Гребаные духи или хер знает чем она себя полила. Но я чувствую только их, а не десятки запахов собственного салона.

В первый же раз мне удалось как-то успокоиться. Должно получиться и сейчас. Нужно попытаться. Мозг тут же напоминает о конверте, и я быстро достаю его. Пальцы реально дрожат, как у наркомана в ломке, и это самое херовое, что со мной когда-либо происходило. Даже затея с Дианой отходит на второй план.

Я отрываю край, не понимая, почему до сих пор не завел мотор и не уехал. Хотя нет, конечно, понимаю. Потому что по-идиотски надеюсь задержаться здесь. В надежде… В надежде, что она сама придет ко мне. Появится, выйдя на меня из дождя. Подойдет. Проведет пальцем по запотевшему от моего дыхания и жара стеклу и выведет тонким пальцем «Я твоя». Эта фантазия настолько четко обрисовалась в голове, что меня аж повело.

Тяжело дыша, я вытряхнул на соседнее сидение содержимое конверта. Еще один конверт с письмом. Сложенный несколько раз файл с какими-то документами и серебристо-черная флэшка с гравировкой в виде медведя. Такие были в ходу у нас. Если необходимо передать какую-то важную информацию и нельзя делать это через интернет. Наш защищенный канал.

Что на ней я посмотрю позже, а вот письмо…

Я надорвал край и вытащил несколько листов плотной белой бумаги. Все они были исписаны отцовским почерком. С обеих сторон. Строчки шли вплотную друг к другу. Как будто отец боялся, что не хватит места. Письмо… В который уже раз захотелось рассмеяться. Я не представлял его, пишущим что-то. Поставить подпись на контракте — да. Но сидеть и писать… Я даже никогда не видел, чтобы он занимался чем-то подобным. Выходит, я не так уж и хорошо его знал?

Дождь оглушающе барабанил по крыше автомобиля, по стеклам. Зачем-то я включил дворники. Потом опустил стекло, чтобы внутрь проник свежий воздух и выветрил дурман, который висел в голове.

Света от приборной панели вполне хватало, чтобы я мог рассмотреть буквы, которые первые пару секунд даже не желали складываться в слова.

Снова это странное, почти инстинктивное предчувствие беды. Ничего хорошего в письме не будет написано. Коснется это лично меня или города, понятия не имею, но и прощальных слов о том, какой мы могли быть замечательной семьей я не жду.

Ветер неумолимо швырял капли дождя внутрь салона. Брюки и пиджак снова намокли, а я все сидел и чего-то ждал.

Пришлось заставить себя развернуть листы и начать читать.

«Дагмар… Я не знаю ни дня, ни месяца, когда ты прочитаешь это письмо. Знаю только, что в этот момент я буду уже мертв. Понятия не имею, как долго. Могу лишь надеяться, что хоть кто-то из нашей семьи скорбел обо мне. И что-то мне подсказывает, что это был ты. Наверное, начать следовало не такими пафосными словами. И совсем не с того. Но ты единственный, с кем я всегда мог быть откровенным. Возможно, ты не догадывался, но в тебе была моя отдушина. Рядом с тобой, сын, я не боялся, что мне всадят нож в спину. Я знал: ты всегда встанешь на мою защиту. Мы сражались бок о бок, ты был моим единственным союзником, моим Сыном. Да, вот так — с большой буквы.

Мне бы хотелось быть для тебя лучшим отцом, чем я был. Мне бы хотелось быть достойным такого сына отцом. Но я не смог. Не справился. В этом только моя вина.

Я не прошу у тебя прощения за то, что совершил. Сейчас это делать уже поздно и глупо. И на твоем месте я бы никогда не прощал такого непутевого отца.

Наверное сейчас, читая, ты не веришь ни единому слову и задаешься вопросом, почему я вдруг решил сказать тебе все это. Причем вот так — в письме. Мне бы хотелось, чтобы ты знал, что всегда был важен для меня. И будешь важен. Даже после того, как я умру.

Я знаю, что запоздал с извинениями, и понимаю, что не имею никакого права на твое прощение. Поэтому, давай закончим на моих признаниях и поговорим о том, что грядет.

А грядут большие перемены, сынок…»