Глава 8

28 августа 1892 года. Санкт-Петербург

Я стоял на пороге приюта для неизлечимо больных. И мне было страшно. Жутко просто.

Здесь, за дверью находились те, кто умирал от чахотки.

И что-то иррациональное буквально сковывало меня, не давая войти. До смешного. Казалось — шагни за порог, и я вновь окажусь смертельно болен без всякой надежды. А то чудесное исцеление, которое со мной случилось, станет лишь наваждением, лишь сном… как и вообще все, что со мной происходит.

Так-то я умер.

Уже.

Там — в прошлой жизни. Вполне это осознавал и смерти не боялся. Воспринимая это все действо как переход. Меня пугала не смерть, а эта необходимость умирать медленно и мучительно, вся эта обстановка отчаяния и обреченности.

Фу.

Мерзость.

А так… мне, конечно, сильно рефлексировать не удавалось на эту тему, но время от времени я все же возвращался к философскому вопросу: «Зачем я здесь?»

С научной точки зрения к вопросу я и вообще подступиться не мог. Поэтому решился окунуться в дебри богословия.

Одни религии говорили о том, что после смерти человек оказывается в лучшем мире. Но это все вокруг едва ли можно было назвать раем. Да чего и говорить — там, в прошлой жизни, мой уровень комфорта и возможностей был не в пример выше, чем тут. Даже несмотря на статус великого князя.

Адом, впрочем, это тоже едва ли можно назвать.

Тогда что?

Перерождение? Обычно его подают как рождение заново без памяти о прошлой жизни. Здесь тоже не бился дебет с кредитом.

Тупик.

Однако я где-то читал, что человеку невыносимо жить, если он для себя не может сформулировать целостность и связность собственного прошлого. И это прям очень ощущалось. Давило. Угнетало даже. Поэтому я решил слепить себе кадавра для самоуспокоения — приняв эту новую жизнь как своеобразное чистилище из анекдотов.

Зачем?

Чтобы окончательно определиться с исходом. На чем и успокоился. Однако приближаться к таким вот местам, вроде этого приюта неизлечимо больных почему-то боялся.

Прямо до трясучки.

И ничего с этим поделать не мог. Хотя вроде бы и самоконтроль, и воля мои были на уровне…

— Я могу вам чем-то помочь, — произнес усталый мужской голос откуда-то из-за спины.

Я обернулся и увидел человека в церковных одеждах. Приют-то был при Андреевском соборе, что на Васильевском острове.

— Это ведь приют для чахоточных?

— Все верно. Он самый.

— Я хочу поговорить с кем-то, кто заведует этим всем?

— Прошу за мной.

Мы прошли по территории.

Наш проводник, я и Никита, лицо которого, к слову, было еще более пасмурно, нежели мое. Очень уж давило это место.

Вошли в небольшую постройку. Минули прихожую, короткий коридор и предстали перед настоятелем собора.

— Вот, отче, хотят с тобой поговорить, — произнес он.

— Хорошо, ступай, — отпустил его усталый человек в годах. — Что вам угодно?

Я едва заметно улыбнулся. Меня снова не узнали. Мундир флотского лейтенанта без всяких наград выглядел совершенно нейтрально в Санкт-Петербурге. Да и форма нижнего чина Терских казаков, в которой щеголял Никита, тоже не сильно цепляла глаз. Казаки в столице порой мелькали. Начиная с императорского конвоя и заканчивая разными командировочными и прочими.

— У меня есть лекарство от чахотки, и я хотел бы провести полноценный его испытания.

— Потравить болезных хотите? — скривился настоятель.

— Никак нет. Действенность уже доказана в лаборатории. Нужно проверить дозировку и продолжительность курса, а также выявить возможные побочные эффекты.

С этими словами я достал из-за пазухи бумагу и протянул ее настоятелю.

— Что это?

— Заключение профессора медицины Вячеслава Авксентьевича Манассеина. Он провел по моему запросу опыты с мокротой, которую полностью нейтрализовало лекарство. И опыты с хомячками, здоровыми и зараженными, которых лекарство не отравило. Но запускать в массовое производство это лекарство никак нельзя до проведения испытания на добровольцах и понятия того, как оно действует.

Настоятель начал читать бумаги.

Внимательно.

В какой-то момент слегка удивившись и остров взглянув на меня. Хмыкнул. И продолжил.

Наконец, отложил их и спросил:

— Ваше императорское высочество, что же вы не представились?

— Мое происхождение имеет какое-то отношение к делу?

— И немалое. Одно дело ко мне приходит случайный человек и предлагает что-то странное и мутное. Что-то из-за чего я могу подвергнуть дополнительным мучениям моих подопечных. И совсем другое — вы, сын его императорского величества.

— Вы так не доверяете людям? — улыбнулся я.

— Вы бы знали, Георгий Александрович, сколько сейчас в столицы всяких прожектеров и проходимцев, — покачал головой настоятель. — От великих магов до не менее великих ученых, можно сказать, непонятый и непризнанных гениев.

— И что — все сплошь проходимцы?

— Может и не все, но пойди их пойми? Проще иголку в стоге сена искать.

— Мне кажется, что это как раз очень просто.

— Серьезно? — удивился настоятель.

— Достаточно дорогого гостя отправить спать в этот стог сена. По закону подлости иголка обязательно воткнется ему в зад.

— Шутите? — устало улыбнулся настоятель.

— Шучу. Но найти ее действительно несложно. Она же железная, то есть, липнет к магниту. Много мороки, правда. Но вопрос решаем.

— Жаль, что с людьми так не получается.

— Вы правы, — покивал я. — Была бы моя воля — всех бы мистиков, магов и прочих экстрасенсов на тысячу верст к столице не подпускал.

— Что верно, то верно, — охотно согласился настоятель, посветлев лицом. — Но, впрочем, не будем о грустном. Так вы говорите лекарство?

— Именно так.

— От чахотки?

— От нее родимой.

— Родимой? — переспросил визави, скривившись, словно от зубной боли.

— Я болел ей. Оттого и юродствую немного.

— Глаза бы ее мои не видели, эту «родимую».

— Вы поможете мне? Найдете добровольцев?

— Сколько угодно. Считайте, весь приют будет участвовать. Да и с города набегут. Мы же всех принять не сможем. Все скорее упирается в лекарство. Сколько его?

— Как это ни странно, но оно может быть очень дешевым и простым в производстве. Я с собой привез его пару фунтов. Но если надо — за месяц и пуд сделаем. Профессор химии, который синтезировал это лекарство, уже работает над промышленной установкой.

Настоятель покивал и вышел со мной к экипажам. Где и забрал препарат вместе с моими воспоминаниями, оформленными в виде наблюдений.

Я постарался записать все, что вспомнил.

И про высокую скорость привыкания. И про опасность коротких курсов в отрыве от санаторной программы, ибо они могут породить устойчивую к лечению инфекцию. Или даже суперинфекцию. И про опасность лечения этим препаратом людей в активной заразной стадии. И так далее.

Я там налегал на две вещи.

Прежде всего профилактика. Например, годовой курс в малых дозировках, даваемый детям из туберкулезных семей или тем, кто с больными контактирует. Вкупе с хорошим питанием. Последнее я подчеркивал особенно, называя туберкулез «болезнью бедных и излишне постящихся».

Ну и лечение начальных стадий, но комбинаторно. Санаторный режим с усиленным питанием и лекарства. Причем не изолированно гидразид изоникотиновой кислоты, а в сочетании с чем-то. Пусть даже с креозотом и мышьяком, которые в те годы применяли. Просто из-за того, что они обладают определенным антибактериальным действием, что может снизить эффект привыкания.

В общем — стращал как мог. Но даже так — это лекарство получалось лучом света в темном царстве безнадежности…

Да-с.

Дмитрий Петрович Коновалов получил гидразид изоникотиновой кислоты уже через пару дней после моего визита. Дело оказалось очень нехитрым при наличии реагентов. А дальше он пару недель играл с повышением чистоты лекарства. Что опять же вышло достаточно легко и просто сделать из-за специфики его растворимости.

Впрочем, это был лишь первый шаг.

И теперь его рабочая группа занималась другим интересным направлением: пыталась выделить антибиотик из продуктов разложения хитина. Слышал краем уха о том, что стрептомицин получали какое-то время в реакторах, где вываренные и стерилизованные раковые панцири… в общем — мороки было много. Очень много. И Коновалов потихоньку разворачивал лабораторию и оснащал ее потребным, выступая больше организатором и администратором. А профессор Манассеин на мои деньги сформировал вторую группу, которая работала с плесенью. Он и до того ее изучал, а тут подошел серьезно и начал пытаться нащупать подходящий вариант антибиотического действия.

Причем, что примечательно, за все это время я не потратил на всю эту возню с фармакологией антибиотической и пяти тысяч рублей. Даже несмотря на то, что покупал все, что требовалось. И несмотря на это, уже получил спорный, но интересный препарат от чахотки. Пусть и пока кустарно. А в перспективе трех-пяти лет мог получить и пенициллин со стрептомицином.

Ну хорошо, может быть, потребуется больший срок. Но я надеялся на достаточно быстрый успех. В конце концов, я знал где и что нужно искать. Применил к этому людей, которые в целом умели это делать. И не одиночек, а настоящие творческие коллективы — мини-компании. Ну и финансировал их из своего кармана без оглядки на всякие правила и бюрократические нормы — сколько надо, столько и давал.

Да, мне могло не повезти.

Но, как известно, удача ничто перед упорством и методичностью…

Простившись с настоятелем, я сел в экипаж, и мы поехали во дворец. Ко мне во дворец. Где я битые пять часов мылся.

И казаков отправил в баню.

Очень уж та лечебница психологически давила. Даже уксусом обтерся.

Поужинал.

С трудом.

И отправился к Владимиру Александровичу. У него снова был прием, он в очередной раз прислал мне с нарочным записку с приглашением. А отказывать ему было достаточно легкомысленно в таких делах. Точнее, записка была от Марии Павловны, супруги его, что ситуацию только усугубляло.

Эта прекрасная дама задалась своей целью свести меня с какой-нибудь юной прелестницей из числа актрис или танцовщиц. Чтобы я был «как все», то есть, погружался в культуру не только духовно, но и генитально. Так-то я не против. Почему, собственно, нет? Человек-то я холостой. Однако все эти особы, которых мне предъявляли, казалось, были на одно лицо.

В широком смысле слова.

Мода конца XIX века воспевала дам не толстых и не худых, но крепких. И даже балерины этих лет не отличались той характерной утонченностью, которую я наблюдал в конце XX и начале XXI века. Большинство из них имело невысокое тело с крепкими ногами, да и не только ногами. Я же любил, как любил сам пошутить, «суповые наборы», то есть, дам стройных.

Откуда я про балерин-то знал?

Моя супруга ей была. Там. В прошлом. Первая и единственная. И ее подруги порой тоже захаживали.

Но это — полбеды.

Здесь, в эти годы, еще и к лицам интересный подход был. Актрис да танцовщиц со строгими, тонкими чертами почти не найти. Отчего мне эти дамы не были симпатичны от слова никак.

Мария Павловна же этого явно не понимала, поэтому каждый прием подсовывала новых особ, которых словно клонировали. И я, признаться, нередко даже в именах путался, так как мне казалось, будто это та дама, которую я видел в прошлый раз или позапрошлый.

Я не удивлялся.

А что такого?

В XXI веке тоже все постоянно бегали с модными тенденциями. Из-за чего порой на волну выносили слишком уж одинаковые типажи в избыточном количестве. А «утиные губы»? Ведь в какой-то момент они почти что эпидемией стали. Поэтому относился к потугам жены дяди спокойно, в чем-то даже по-философски.

Сегодня же, зайдя в особняк и начав бродить по нему со своей неизменной чашечкой кофе, я удивился.

Фауна отличалась.

Сильно.

— Вы смущены, мой мальчик? — спросила Мария Павловна.

— Это так заметно?

— Да. И мне очень приятно. Обычно вы такой ровный, почти кислый, а тут такая обескураженность.

— Сегодня прием чему-то конкретному посвящен?

— Разумеется. Литературе. Вы разве не слышали? В последнем литературном приложении к газете «Новое время» вышел удивительно едкий фельетон. И мы не смогли проигнорировать это событие, поэтому и пригласили литераторов.

— А о чем он?

— Автор назвал всю нашу литературу душевными испражнениями, — произнес незнакомый женский голос, откуда-то сбоку, вклиниваясь в мою беседу с тетушкой.

Я повернулся.

Передо мной сидела довольно стройная женщина с умным взглядом и папиросой в мундштуке. Для этих лет — совершеннейший вызов общественному вкусу и приличиям. Протест. И, признаться, я даже не понимал, как Мария Павловна это позволила.

— Прямо так и написал? — переспросил я, не придавая внимая эпатажу.

— Нет, но описал так, что сомнений никаких не возникает. — ответила уже не она, а другая дама, сидящая рядом.

— Простите, мы не представлены.

— Это наша поэтесса и литературный критик, — спохватилась Мария Павловна, которая прям оживилась неимоверно, — Зинаида Николаевна Гиппиус. Рядом — Любовь Яковлевна Гуревич. Она издает «Северный вестник» — полный его владелец. По правую руку от нее Зинаида Афанасьевна Венгерова — литературный критик, писательница и переводчица. А это Поликсена Сергеевна Соловьева — одна из самых светлых наших поэтесс.

— Очень приятно, — ответил я, обозначив едва заметный поклон. — Касательно же душевных испражнений… вы уверены, что это не ваши домыслы? Ведь, что имел в виду автор, и что понял читатель, порой могут находиться на разных полюсах планеты.

— Едва ли, — покачала головой Зинаида Гиппиус, чуть пыхнув папиросой. — Все слишком явно.

— И как это было выражено?

— Автор фельетона, Георгий Александрович, описал весь тот поиск, характерный для нашей современной поэзии, как нечто физиологически противоестественное. Это нужно прочитать.

— Забавно-забавно, — хмыкнул я. — Прямо вспомнилась одна сплетенка. До меня доходили слухи, что Федор Михайлович Достоевский однажды сказал, что в настоящей русской литературе должен страдать или автор, или герой, или читатель. Если страдают все трое — это шедевр русской литературы.

Гуревич кашлянула. Гиппиус и Венгерова усмехнулись, а Поликсена потупилась.

— Ну, знаете ли, — фыркнула Любовь Яковлевна.

— Это просто слухи, — развел я руками. — Быть может, Федор Михайлович этого и не говорил, но злые языки. Разве им кто запретит болтать?

— Георгий Александрович, а вы любите стихи? — чуть подалась вперед Поликсена Сергеевна.

— Пожалуй, но мои вкусы едва ли вам придутся по душе. В наш век туманов, магических молитв и прекрасных незнакомок я предпочитаю чеканный звон классического Рима и вкус жизнь Возрождения.

— Поэтично, — произнесла Гиппиус, — может, прочтете нам что-то?

— Не хочу травмировать ваш вкус. — улыбнулся я максимально тактично.

— И все же. Мне безумно интересно. О вас ходит столько слухов. — продолжала настаивать Гиппиус.

Я же невольно задержался на ней взглядом.

Духовно богатых особ я старался избегать от греха подальше еще в прошлой жизни. Слишком уж они были проблемными. И когда мне эту четверку представили, сразу же перешел внутренне в защитную стойку.

Нафиг-нафиг, как говорится.

К тому же три дамы выглядели совсем не в моем вкусе… кроме этой. Память подсказывала о ней что-то из школьной программы про Серебряный век. То есть, эта особа войдет в историю и учебники. Я же сейчас впервые глянул на нее не как на поэтессу, а как на женщину. И ужаснулся тому, что она мне понравилась.

И фигура, и лицо.

Отвращало то, что она курила. Но в остальном чисто эстетически такой типаж женщин мне был приятен. Впрочем, вляпываться в пучину всего этого декаданса я совершенно не желал, поэтому решил прочесть нечто предельно провокационное, смотря ей прямо в глаза:

Прочел и понял: в помещение все затихли и смотрят на меня.

— Вы хотите принести в этот мир Чистоту и Гармонию, держа их словно заряженный револьвер? — с едва заметной усмешкой спросила Зинаида Гиппиус.

— Как известно, Зинаида Николаевна, добрым словом и револьвером можно добиться намного больше, чем одними лишь увещеваниями.

— Фу… — поморщилась она. — Это так грубо.

— А разве в грубости нет своей гармонии и красоты? — спросил я. — В древности считали, что украшать меч — пустое баловство, потому что он сам по себе прекрасен.

— Но в музеях я видела немало осыпанных золотом и самоцветами мечей, — возразила Любовь Яковлевна.

— А я тазик серебряный видел с драгоценным булыжником, который приделали к его дну. Увы. — развел я руками. — Не всегда и не у всех был вкус, равно как и чувство прекрасного. К тому же меч, рукоятку которого осыпали самоцветами, не взять в руки и не применить в бою. Это просто украшение. Такие носили люди, которым не требовалось обнажать клинок. Ну или применяли в ритуалах. Хотя, как по мне, это в сущности своей варварская безвкусица. Мещанство. Попытка показать, что у тебя есть деньги на всю эту мишуру. Настоящий же меч прекрасен сам по себе. Его линии, его голос.

— Голос? — переспросила Гиппиус.

— Звон. — сказал я и ловким движением достав каму, которую я продолжал носить вместо кортика, щелкнул по ее лезвию, вызывая звук. — Слышите? У каждого клинка этот голос свой.

— Есть в этом что-то древнее, языческое, — заметила Поликсена Сергеевна. — Голос клинка…

Наш разговор закручивался все теснее, заплетаясь в странный узел. Мне не хотелось от них отходить, да и они не спешили отвлекаться. Остальные же в зале внимательно нас слушали. В первую очередь Владимир Александрович.

Его супруге, правда, все это скоро наскучило. Видя, как мы стали друг другу ездить по ушам всякой мутью, она пришла к выводу, что все опять провалилось. И ничему нужным ей это не закончится. Поэтому она отправилась бродить по другим комнатам, не имея ни малейшего желания слушать нашу заумную дичь.

А дяде было интересно.

Дядя слушал. И весьма внимательно. Его зацепило стихотворение, словно бы пробудив ото сна. И он теперь не сводил с меня глаза, почти полностью игнорируя все вокруг.

Меня это немало тревожило. Краем глаза ведь замечал. Но остановиться я уже не мог. Мы сцепились с Зинаидой в словесной дуэли, совершенно не желая ее прекращать. Даже более того, когда беседа, казалось, затихала или я, или она старались ее разжечь с новой силой. Без перехода на личности. Без оскорблений.

Это было странно…

Это влекло меня куда больше, чем я хотел бы себе позволить…

Утром я проснулся по своему обыкновению довольно рано. Приемы заканчивались крепко за полночь, но я все равно вставал ни свет ни заря, предпочитая добрать послеобеденным сном.

Было уже светло, но еще не жарко.

Я потянулся на простыне, повернулся набок и улыбнулся, глядя на обнаженное женское тело. Мы не устояли. Оба. И видя ее сейчас меня охватило такое… хм… воодушевление, что я не устоял еще раз…

— Кошмар… — покачал я головой, когда мы уже просто лежали рядом, отходя.

— Я настолько ужасна? — ледяным тоном спросила она.

— Что вы? Если бы весь наш декаданс был также хорош, быть может, я бы даже и полюбил его.

— Однако! — фыркнула она смешливо. — Но что же кошмарного?

— Чувствую себя Львом Толстым. Чуть-чуть. Тот тоже вечно лез под юбки, а потом испытывал угрызения совести. Вы ведь замужняя дама. Зачем вы уступили?

— Жорж, — произнесла она, впервые назвав меня семейным прозвищем, которое, впрочем, было известно довольно широко. — У нас с Дмитрием отношения особого рода. Мы любим мысли друг друга. Мы живем ими. Физической же близости у нас никогда и не было, да и не будет, полагаю[18].

— Никогда?

— Никогда.

— Какой ужас! Зачем же в таком случае вы поженились?

— Так проще. Мне. Наше общество даже не морщится, глядя на измены жен и мужей, но кривится, если девица не замужем. Дмитрий просто помог мне, пойдя навстречу. К тому же мы очень много беседуем, едва ли это стало бы удобно, если бы я была женой кого-то еще.

— Да уж, — покачал я головой. — Быть может, я понимаю суть упадка в нашей литературе.

— Да? Серьезно? — оживилась она. — И в чем же она?

— В том, что деятели нашей литературы, перепутав все на свете, начали зачем-то спариваться мозгом, который предназначен совсем для другого.

— Фу, как грубо! — скривилась поэтесса.

— Мне показалось, что естественный порядок вещей вам вполне пришелся по душе, — подмигнул я.

— Это просто тела. — попыталась она отморозиться.

— В Бытие описано именно творение материального мира. Думаете, это случайно?

Она нахмурилась.

Чуть помолчала и спросила:

— Зачем вам это?

— Что?

— Зачем вы со мной переспали?

— Сначала вы ответьте. Мы так увлеченно спорили, что, казалось, между нами — пропасть.

— Так и есть. — кивнула Зинаида. — Потому и не устояла. Вы словно из другого мира… из другого времени. Если вам угодно, мне показалось, что вы будто бы древний языческий князь, и это невероятно будоражило. Ваша материальность, телесность.

— Ну что же, это даже приятно слышать. На фоне бледных немощей, которыми в наши дни модно прикидываться, это очень интересный комплимент.

— Бледные немощи? О боже! С кем я связалась⁈

— Вам не нравится моя честность?

— Почему? Напротив. Я очень надеюсь, что вы честно мне ответите, зачем вы это сделали. Вы ведь весь вечер ломали комедию, стараясь мне максимально не понравиться.

— Это так бросалось в глаза?

— Разумеется. Как и то, что мы обречены.

— Как жаль, что я не мог посмотреть на себя со стороны… — покачал я головой.

— И все же, ответьте.

— Я почувствовал острую необходимость выразить свое отношение ко всему декадансу. Тем более что в вашем лице это было еще и крайне приятно.

— Какой кошмар… — покачала она головой.

Я же многозначительно улыбнулся и решил закрепить результат самым решительным образом. Она, впрочем, была ничуть не против…