Глава 10

29 сентября 1892 года. Санкт-Петербург

Я вновь заявился к Суворину.

Веселый.

Бодрый.

Полный озорного задора.

Секретарь услужливо распахнул перед ним дверь. И Суворин, лицо которого имело выражение близкое к моему, радостно меня поприветствовал. Благодаря моему интервью и фельетону тиражи его ежедневной газеты удвоились. Да и новости о моих похождениях и выходках он регулярно публиковал в правильной подаче. Мы их порой по часу-другому обсуждали. Чтобы не врать, а нужным образом сместить акценты.

Это было очень важно.

В пропаганде врать смерти подобно, даже если хочется, так как легко теряется доверие ко всей линии. Вот смещать акценты, проводить подходящие аналогии, пусть и ложные, пусть и переворачивающие все с ног на голову — это пожалуйста. Но фактически не врать. Люди это видят и пусть не сразу, но понимают. Да и противникам твоим легче бить твои конструкты в факты, а не фехтовать с логическими кружевами.

Последнее сложно.

Последнее влечет за собой облик дебатов, в которых порой и проиграть не зазорно. В то время как ловля на вранье лишает доверия. Хотя это часто так соблазнительно… так легко…

В прошлое интервью я довольно сильно боднул либералов. Сильно. Больно. Обидно.

Прошло время.

Круги по воде разошлись, и основная боль бурной эмоциональной реакции ушла. Остались только рефлексии, во многом горестные. Особенно на фоне веселого хохота консерваторов, которые теперь либералов иначе как листиками и не называли.

Провокация, которую я позволил себе с Зинаидой, только закрепила эффект. Ведь большая часть декадентов так или иначе была связана с либералами самым органическим образом. Так сказать — выступая как «передовая и прогрессивная» часть этого явления.

Теперь же я собирался сделать «ход конем», то есть, дать шанс загнанной в угол крысе. Понятно, что либералы в массе не были крысами и находились не в углу. Но растущее на них давление сказывалось и требовалось куда-то излишки пара стравливать.

Куда?

Я решил выбрать в качестве цели «Неуловимого Джо», который в России был покамест представлен очень слабо и больше разными городскими сумасшедшими. То есть, дать либералам цель по зубам. Ну… ладно, зубов у них не наблюдалась, значит, по деснам. Того, кого если не загрызть, то засосать они могли насмерть…

— … В прошлое интервью вы говорили о том, что социализм — это реакция, попытка вернуть старые феодальные устои.

— Это так. — кивнул я.

— Круги социалистов от этого утверждения буквально пришли в бешенство!

— Отрадно это слышать, — ответил я.

— Вам так нравится приводить их в неистовство?

— Отнюдь, нет. Я хочу сказать, что такая их реакция говорит о метком выстреле. О том, что мне удалось уязвить их в самое больное место. Об этом же говорят и те публикации, которые высыпали обильно не так давно.

— Невероятно! Неужели вы читаете газеты социалистов?

— Я считаю, что это глубоко пагубно держаться позиции «не читал, но осуждаю». Примитивно. К тому же, несмотря на все эти остроты, и консерваторы, и либералы, и социалисты находятся в поле общественной дискуссии, хотят они этого или нет. И вне зависимости от моих собственных взглядов почитать и послушать порой бывает интересно. Даже если перед нами тот, кто желает погибели нашей стране и нашему народу.

— Нету ли в этом подходе некоего вольтерьянства? — спросил Суворин.

— Кто знает? — пожал я плечами. — В свое время один матерый воин мне сказал, что даже в самом плохом человеке может найтись что-то хорошее. Главное — тщательнее обыскивать. Грубо. Но, по сути, верно. И возможно, это житейское вольтерьянство, но, как мне кажется, даже враги и откровенная нечисть порой говорят что-то полезное и разумное.

— Однако! Я правильно вас понял, вы считаете социалистов врагами и нечистью?

— Никак нет. Я сказал, что даже враги и нечисть. Социалисты — это просто наивные люди, которые, как некогда Гракхи, грезят возрождением старины и некой апокрифической справедливости.

— Вы думаете? Они же утверждают, что именно их путь прогрессивный!

— Давайте поиграем в игру и на мгновение представим, что бога нет. Понимаю — ужас. Но в рамках мысленного эксперимента, полагаю, такое можно допустить. Не так ли?

— Можно, но зачем?

— Чтобы войти на поле социалистов и препарировать их позицию. Как лягушку.

— Если так, то, пожалуй, это не только можно, но и нужно сделать.

— Выведя бога за скобки в этом рассуждении, что мы получаем? Базу. Человек — существо социальное. Так?

— Есть и индивидуалисты. — возразил Суворин.

— Есть и иные душевные заболевания, например, шизофрения или гомосексуализм, — пожал я плечами. — Однако нормальный, здоровый человек стремится создать семью, завести детей и трудится с людьми сообща. С родственниками или соседями. Так что давайте это просто допустим. И получается, что труд сообща ведет к разделению ролей. Не так ли? Ведь один лучше кует, второй пашет, третий горшки обжигает. Хотя бы потому, что человек потратил больше усилий и лучше развился в своей области, даже не беря в расчет таланты, обстоятельства и случай.

— Возможно. И какой из этого вывод?

— Очень простой. Коллектив исторически эффективнее того же количества одиночек. Хуже того, даже чтобы размножиться человеку требуется коллектив. То есть, союз мужчины и женщины. Хотя бы на одну ночь. Собственно, союз мужчины и женщины есть базовый кирпичик реальности. Убери его — рассыплется все. И государства, и цивилизации, и экономика, и прочее. Это базовый, элементарный коллектив. Высшей же формой коллектива является государство.

— Высшей? Но почему?

— Потому что более совершенного и сложноорганизованного пока ничего не придумали, — пожал я плечами. — Причем мы можем проследить его развитие от варварских королевств до современных удивительно сложных конструкций. То, что в глухой древности мы сейчас маркируем как государство, было даже более рыхлым и анархичным, как дикий вождизм каких-то туземных племен. Например, хорошо известно, что до Столетней войны власть короля Франции распространялась не далее его двора. Где он жил, там и правил. Остальные земли жили сами по себе, просто держа в уме, что они кому-то там клятву приносили. Из-за этого Францию в те годы и терзали все кому не лень. То арабы, то викинги, то англичане… желающих покопаться в кладовке этого парализованного увальня хватало.

— А как же идеи анархистов?

— Если мы допускаем, что человек — существо социальное, то автоматически выводим за скобки разумного и здравого все общественно-политические течения, которые призывают к разрушению государства. Безотносительно к их мотивации. Эти ребята либо наивные мечтатели, либо не потрудились подумать, либо просто хотят пограбить под шумок. Последнее зачастую актуальнее всего. Как в той шутке: все вокруг народное, все вокруг ничье. Народ, это же не персоналия. У него нет своей воли. Но есть люди, которые могут говорить, что выступают от имени народа… Но, как показывает демократическая практика в Европе, выступать-то выступают, но… деньги оседают совсем не у народа. Хотя, конечно, тут можно дебатировать на тему того, кого считать народом. Вон — в Афинах, в колыбели демократии, народом полноправным считались только рабовладельцы. Что вы так смотрите? Практически все свободные, полноправные граждане Афин имели хотя бы одного раба. Ну а что? Такова жизнь. Из-за чего злые языки и говорят, что демократия — это власть демократов, но никак не народа.

— Жестко, — покачал головой Суворин. — Вы понимаете, что вы реже без ножа?

— Могу себе позволить. — пожал я плечами. — Я ведь частное лицо и на службе не состою. Мда. Так что, когда я прочитал их статьи, то только посмеялся. Никто из них даже не пытался что-то аргументировать, ограничившись примитивными оскорблениями. Лучшего признания собственной несостоятельности и встретить невозможно. Они сами не понимают, но верят. Для них — социализм что новый ислам и Маркс их пророк.

— Пожалуй, — улыбнулся Суворин.

— Но идем дальше. Мы ведь еще не вскрыли причину моего сравнения социализма с феодализмом. — улыбнулся я.

— Да-да. Конечно. Это ужасно интересно.

— Так-то надо пойти издалека, от палеолита, но, я думаю, это излишне. Вот. Посмотрите на феодализм как на явление. Там была частная собственность? Нет. Там вся земля была общинной, оформленной нередко через собственность монарха, который выделял ее за службу. Что это? Разве не социализм? Я даже более скажу, мы вывели за скобки бога, но, если его на мгновение вернуть, мы вспомним, что монарх суть наместник бога на земле. То есть, он не владеет, а распоряжается землей, выделяя ее в пользование за службу.

— О… это ужасно любопытно!

— Я потому и сравнил социалистов с Гракхами. Они создают миф о золотом веке, используя для этого паттерны феодализма в романтизированной, апокрифической форме. Нет собственности, нет прав, в отрыве от службы… это ведь канон, типичный для самой зари Меровингов. Но подается это все, не как возрождаемая архаика, а как высшая форма прогресса и следующая стадия общественного развития. Смешно.

— А… а палеолит? С ним какая связь?

— О! Очень простая. Каменный век до появления производящего хозяйства — это единственная историческая реальность, в которой социализм в чистом виде доминировал. Но как только люди перестали быть охотниками-собирателями и перешли к земледелию и ремеслу, все это рассыпалось. Потому что этот переход порождает специализацию, что в свою очередь, безусловно порождает имущественное и социальное расслоение.

— Боюсь представить, как вскипят газеты наших социалистов, — улыбнулся Суворин.

— Мне будет приятно привнести немного жизни в это царство окаменелой сказки.

— Окаменелой сказки… прелестно, просто прелестно. А скажите… в прошлом интервью вы называли себя имперцем. Какую роль вы отводите для нее, для империи? Ведь империя — суть разновидность государства. Какая она по вашему мнению?

— Не просто разновидность, а высшая форма, которая позволяет себе немыслимое — подняться над национальностями и конфессиями ради общей пользы. Римская империя или держава Чингиз-хана сумели сковать в единый конгломерат разные народы и веры. В этом ее привлекательность. В этом ее сила. Там, где национальные державы мелочно грызутся, империя просто доминирует, лениво потягивая свое пиво.

— А монархия?

— Вся власть от бога. Но в рамках нашей умозрительной игры мы договорились вывести его за скобки на время. Поэтому ответ нужно дать рациональный. Что тоже несложно. Монарх — это человек, который стоит над аппаратом государства и может при случае дать тумака зарвавшемуся балбесу или воришке, как бы высоко он не забрался. Может и не давать, тут как пойдет. Но такая функция предусмотрена.

— Функция предусмотрена, — покачал головой Суворин. — Экая едкость!

— Ну а как это назвать еще? Вот Петр Великий, к примеру, очень любил охаживать палкой высокопоставленных воров, зубы им дергать, бороды резать, иногда с головой. Человек умел жить!

— Георгий Александрович, осторожнее, а то людей от ваших слов удар хватит!

— Вы думаете? Но ничего, ничего. Думаю, обойдется. Кроме того, я слышал, что в лечебницах столицы уже завезли пожарный клистир с запасом.

Суворин хохотнул, сдерживаясь, хотя явно хотел проржаться. А я продолжил.

— Самый яркий пример дает нам Франция. К Наполеону Бонапарту можно относится по-разному, однако, именно он собрал Францию после революционного хаоса и спас ее. Франция середины XVIII века — это мировой гегемон. У нее был самый сильный флот, армия, экономика, наука и культура. Она доминировала настолько тотально, что мы до сих пор по инерции говорим на французском языке. Но случилась революция. И в считаные годы ее армия и флот превратились в сброд, экономика рассыпалась, а аппарат управления начал с аппетитным хрустом пожирать сам себя. Так всегда случается при революции. Страдает в первую очередь простой народ, пока властные группировки борются за власть, безжалостно вырезая друг друга. И если бы не Наполеон Бонапарт Францию бы растерзали и разделили. Ее бы не стало. Да. А вообще, фигура Наполеона трагична. Он около двадцати лет воевал со всем миром. И в основном успешно. Но проиграл Талейрану и прочим «верным» соратникам.

— Вы так восхищенно говорите о Наполеоне! Или мне показалось?

— Вам не показалось.

— Разве Наполеон не тот человек, который сжег Москву и пролил бесчисленно русской крови?

— Кто сжег Москву достоверно не известно, но едва ли это было в его интересах. Обвинять человека в уничтожении своих зимних квартир зимой можно, но только если он умственно неполноценный. Впрочем, это не важно. Я его ни в коем случае не ценю за войны с Россией. Это было бы смешно и глупо. Нет. Для меня Наполеон — это человек, который боролся за свою страну. Это человек, который вернул попранную веру и навел порядок в хаосе революции.

— Либералы и социалисты считают, что вера вредит прогрессу.

— Прогрессу вредит безумие и радикализм, что, порой едва ли можно различить. — пожал я плечами. — Хочу напомнить, что на каком-то этапе развития именно церковь выступила единственным островком учености. Ибо все остальное впало в распад. Позже же… понимаете, священники тоже люди, и по отдельным мракобесам не стоит судить ни о церкви, ни о боге. Впрочем, мы договорили вывести его за скобки, поэтому я тут приведу цитату Вольтера: «Если бы бога не было, его стоило бы придумать». Ибо вера — отличный механизм моральной опоры для широких масс. Не все люди могут себе позволить такую роскошь, как подумать на отвлеченные темы. Большинство трудятся от рассвета до заката, и им бы просто кушать да поспать. Сил на большее не остается. И осуждать их за это не стоит. Такова жизнь. Но, повторюсь, это ведь только игра, а не моя позиция. Мы ступили на почву оппозиции и махаем их сабелькой.

— Да-да, это нелишне повторить. А жизнь… я слышал, что социалисты твердят, будто бы рост производительных сил даст людям возможность меньше трудиться.

— Вы знаете хоть одно место и время в истории цивилизаций, где люди за последние тысячи лет смогли с ростом производительных сил меньше трудиться?

— Увы, я не историк, — развел руками Суворин.

— А я вам отвечу: никогда и нигде. Такова природа человека. Сначала брюки рваны, потом бриллианты мелкие. Рост производительных сил открывает перед людьми новые горизонты возможностей. Но человек в массе довольствоваться малым не может.

— Отчего же?

— Жены, мой друг, жены. Вы понимаете, им ведь всегда хочется пещеру более просторную, чем у соседей, новые украшения, новую шубку, и так далее. Это очень циничный и я бы даже сказал сатиричный естественный механизм. Бог позаботился о том, чтобы мы не могли сесть на попу ровно и выдохнуть. Обязательно придет жена и спрячет графинчик с водочкой, ломая всю идиллию. Без них нельзя, а с ними невозможно. Вечная суета неизбежна. Очень ловко и изящно придумано, согласитесь.

— Вольтер бы аплодировал вашим рассуждениям. — хохотнул Суворин.

— Мне это было бы весьма приятно. Я вообще имею особую страсть к ярким историческим личностям. Их, на самом деле, много. И в древности, и сейчас.

— А кто, например, вам особенно интересен?

— О, их много. Если брать последние века, то… хм… Елизавета I Английская, Густав II Адольф, Петр Великий, Ньютон, Лейбниц, Ломоносов, Ушаков с Суворовым, Лазарев и Нельсон, Наполеон Бонапарт и Бисмарк и многие, многие иные. Всех так сразу и не назвать. Их великое множество. Человечество, как мне кажется, богато на таланты и яркие звезды. Да и вообще, история, на мой взгляд, состоит из случайностей и личностей. Мне претит идея Гегеля о каком-то духе времени, как некой сущности. Мне кажется это вздором. Бог даровал нам, людям, свободу воли. И мы сами творим все этой бренной земле. И сами же за это будем отвечать. Ведь ответственность, это оборотная сторона свободы. Хотя отдельные персоны любят подменять свободу вседозволенностью. Это разные вещи.

— Занятно. Но что делать тем, кто не оказался этой самой выдающейся личностью?

— Мало кто из великих знал при жизни, что он велик. Знает, тут как в шутке, чтобы стать классиком литературы, нужно сначала умереть.

— Почему?

— Потому что классику гонорары платить нужно большие. — улыбнулся я. — Людям же, я думаю, нужно жить так, будто это они — та самая личность. И просто стараться, трудиться и пытаться делать все безупречно. Кто знает, может быть, именно они будут восприниматься потомками такой звездой?