Глава 18
Выждав еще несколько минут, галеат правителя распахнул перед ними высокую двустворчатую дверь, со стоящими по бокам флагштоками с кроваво-белым флагом халифата и черно-золотым знаменем тарикон.
Этот вход вел в тыльную часть зала, что предназначалась для членов совета третьего звена с низким званием и происхождением. Служил не столько для удобства, а ради того, чтобы остальные участники адхидэ, занимавшие иное положение в обществе, реже пересекались с менее удачливыми соратниками. Проявление на практике негласного кастового деления Совета, что еще в ранний период своего становления ввел Давир I. Его равноправие напоказ. Но и лишать сегодня последние трибуны возможности узреть варши вблизи он явно не собирался.
Не за тем ли Батхир выбрал самый длинный путь к подножью трона, вынудив ал-шаиров шествовать не только через площадь, но и весь зал совета? Все здесь играло на руку правителю: свет, воздух, многовековой камень, человеческая природа, в основе которой неизменно лежал страх.
Продвигаясь к трону, Рэм внутренним зрением поспешно оценивал присутствующих. Большинство членов Совета умело прятали чувства за ничего не выражающими минами на лицах. Сдержанно провожали их небольшую процессию, склоняли головы, украдкой осматривали женщину в его руках, давили в себе любопытство и еще более, как он и предполагал, суеверный трепет. Никто не нарушал тишины, боясь не только проявить нетерпение, но и ненароком попасть под взор правителя, в сети его всевидящего разума.
Царивший мрак в тронном зале усиливал общую тревогу. Высокие окна едва справлялись, другого же освещения, в дань былому, здесь так и не установили. Отделка во многом копировала внешнее убранство дворца и черные породы камня покрывали потолок, стены, гладкий матовый пол. Сакральный цвет халифата преобладал над все тем же золотом. Лишь в одном месте, позади трона, желтый металл главенствовал в новой для себя ипостаси, в массивной пластине с изображением солнца Меодана, но и оно — центральное светило Диара — едва ли смогло бы перебить монохромность вокруг. Его тусклый свет только подчеркивал напряжение, гулявший по стенам холод гробовой тишины, эхо от их шагов.
Когда до тронного возвышения оставалось около тридцати метров, Давир I ал Йоран возвел к небу руки, не став подниматься навстречу.
Облачение халифа из светлых плотных тканей, разбавленное коротким кафтаном без рукавов с объёмной, бронзовых оттенков вышивкой, торжественное по такому случаю, но не помпезное, выгодно подчеркивало выправку мужчины, волевой стан. Оттеняло глубоко посаженные, как и у Даарона, темные глаза, где синева отчетливо поддавалась карим вкраплениям.
В противоположность сыну, лишних украшений халиф не приемлел и сегодняшний день не был для того исключением. Наряд дополняли лишь закрепленная в центре чалмы брошь с большой синей жемчужиной и тонкое кольцо на безымянном пальце левой руки. Из редкого дорогого металла, но простое, серое. Слишком скромное для хозяина по меньшей мере четвертой части нового мира.
Подарок покойной жены правителя халифата, матери Рэма.
Рэм понимал, зачем отчим все еще его носит. Почему давно не снял, не скрыл от людских глаз. Догадывался, что уж точно не во имя ушедшей супруги. Нет. Вовсе не поэтому. Ее имя он вряд ли поминает даже в тишине собственного сердца. У кольца имелось другое предназначение — показать всем окружающим, показать Рэму, что он хранит память. Что ничего не простил. И эта серая тонкая полоска лучше любых угроз отражала, когда-то сказанные одним из наставников слова, мудрость ветхого прошлого: «Держи друга рядом, врага еще ближе». Знай свое место…
Правитель неспешно заговорил.
С его уст, в качестве приветствия, низким голосом слетали строки древней притчи, взятый из общего текста фрагмент, повествующий о встрече Единого и его заблудших детей. Халиф манерно разделял паузами речь, не повышая тон. Смотрел куда-то сквозь шедшего впереди Даарона, не задерживаясь ни на ком из трех ал-шаиров, скрытый же взор правителя оценивал вовсе не пленницу. Изучал Рэма.
Пустой взгляд. Без эмоций, воздействия, но и само его наличие говорило о том, что правитель был им не доволен.
Рэм лишь сильнее сжал челюсти.
К тому моменту, как все ал-шаиры подошли к трону, выстроились в ряд и опустились на одно колено, халиф наконец-то переключил внимание на остальных высших, после чего удостоил взглядом саму варши.
— «…И о чем молить презренному, когда счастлив тот творец очага своего, к кому дети его возвращаются с дарами небесными».
Давир медленно, едва ли не опустившись к шепоту, закончил свое приветствие.
— «О том моли, дабы дар сей по силе тебе пришелся, да сердце твое не очернил ни презрением, ни скорбью, ни завистью… лишь чистотой своей…»
Руки правителя опустились на массивные подлокотники трона. Волевой подбородок дернулся вверх, разрешая пришедшим встать, а всем присутствующим выпрямиться после затянувшегося поклона.
Члены Совета, послы и гости поспешно рассаживались.
Придерживаясь ранее полученных инструкций от Батхира, Рэм положил варши к ногам правителя, еще раз поклонился и занял скамью ал-шаиров по правую сторону от трона. Контроль над одержимой пока что оставался за ним, но халиф внезапно сделал ход.
— Советник Йуаддарин! — громко позвал он Мару, дождавшись, пока та встанет.
— Да, мой халиф.
— Я не откажусь от вашей помощи. Будьте так милосердны, смените советника Алмана. Возьмите на себя его нелегкую ношу.
Женщине не удалось побороть удивление.
— Его ношу? Я? Вы уверены, мой халиф? — она испуганно переспросила, посмотрев на варши.
— Разве вы не замечаете очевидного, дорогая наша Йуаддарин, — Давир опустил ее замешательство, продолжив, как не в чем ни бывало, — мой пасынок ранен.
Рэм едва сдержал бурю, чтобы не перемениться в лице, коротко склонить голову за такую «заботу». Ранен? Спасибо и на том, что халиф не подобрал более едкого эпитета.
— Позвольте ал-шаиру немного передохнуть. — елейно добавил правитель, подбадривая Мару. — Не робейте, Йуаддарин. Смелее.
Он благосклонно улыбнулся женщине, и Рэм насторожился. Адхидэ еще не получил официального открытия, а отчим уже принимался за одно из своих излюбленных развлечений — проверял на прочность его выдержку, щекотал нервы. Но у решения халифа имелась и практичная часть, подлая по отношению к Маре, — продемонстрировать варши перед Советом за ее счет.
Мара ал Йуаддарин, даже при наличии незаурядных способностей диаров, не могла удерживать варши с такой же концентрацией и осторожностью, как это делал он, либо Даарон. Тем более, варши подобной силы. И, разумеется, халифу было об этом известно. В подходе к такому противнику требовалась жесткость, скорее жестокость, что напрочь отсутствовала в ал-шаире. Убивать она, конечно же, умела. Сражение принимала по необходимости, но уж точно не обладала холодным качеством сознательно, да еще и перед публикой, причинять кому-то боль.
Рэм как можно аккуратнее передал ей контроль над пленницей, прежде проверив варши. Одержимая не сопротивлялась, пребывала в беспамятстве, и какое-то время никак не реагировала на смену веревки на своей шее. Ему даже показалось, что от безволия противника лицо халифа ненадолго омрачилось разочарованием. Но уже через секунду каре-синие глаза алчно блеснули.
Варши очнулась. Ощутила слабину державшей ее силы и уже в следующий миг сжатым белым кулачком ударила в пол, утробно закричала. Основание трона пошло трещинами, стекла окон задребезжали, невесть откуда поднялся ветер, что больше походил на стенания раненого зверя, такого же голодного и лютого, как и сама пленница.
По залу прокатился общий вздох, тихая паника. Члены Совета оказались более собранными, а вот гостям адхидэ пришлось несладко. Привыкшие ко всему иностранные послы Диара, крепкие, умевшие прятать мысли по практикам тарикон, и те отпрянули назад. Кто-то не усидел, вскочив на ноги. Были и такие, кто позорно опустился под скамьи и теперь выглядывал из-под смехотворного укрытия.
Рэм проследил за реакцией халифа, отметив, что тот также, как и он, в первую очередь считывает эмоции и мысли послов. В особенности, представителя Калмирской империи — одного из главных оппонентов Диара на международной арене. Первозданная дикость варши произвела впечатление даже на него. Спокойствие сохранил, вида не подал, не отшатнулся, но сердце немолодого калмирца едва ли не выпрыгивало из груди.
В то же время Йуаддарин почти трясло. Рэм сдержался, не стал вмешиваться и помогать советнику, но смотреть на Мару без внутренней тревоги было невозможно. Растерявшись окончательно, женщина совершала одну ошибку за другой. Занималась не тем, чтобы найти подход к противнику, приструнить, лишь лихорадочно подлатывала все новые дыры вокруг пленницы. Безрезультатно, постепенно уступая.
Варши рвалась из капкана, как разъяренная кошка, готовая отгрызть себе конечность. Умереть. Но задуманное халифом представление оборвалось так же внезапно, сколь эффектным было его начало. Все стихло: ветер, крики, дрожь стен.
Взъерошенная, с безумными, бегающими вокруг глазами, невольница тоже остановилась. Еще не веря в случившееся, попыталась высвободиться вновь, но вместо этого резко выгнулась дугой. В образовавшемся безмолвии раздался отчетливый хруст костей, ее удушливое мычание. Секунда, и переломанное тело воспарило над полом, смиренно последовав в сторону тронного возвышения, к прежнему месту, ногам правителя.
К этому моменту на Маре практически не было лица. Советник побледнела, до крови закусив губу.
Скользнув по ней взглядом, халиф бросил.
— Вы, как всегда, принимаете все близко к сердцу, Йуаддарин. Оно у вас слишком нежное. Ни к месту, моя дорогая.
На щеках советника проступил болезненный румянец. Мара что-то пролепетала, закончив положенным «мой халиф», но Давир I уже позабыл о ее существовании.
Он опять возвел к небу руки. Так, чтобы присутствующие видели раскрытые, направленные вперед ладони. Поверх них, срастаясь с кожей, бежала не просто энергия, сила Всевышнего. Всполохи складывались в линии и завитки, неизвестный ни в одном уголке ни старого, ни нового мира язык. Глас Бога. Живые письмена. Главное доказательство избранности халифа Единым.
Давир сомкнул веки, погружаясь в собственную силу, и Рэм косвенно прочувствовал на себе отголоски мыслей загнанной в угол варши, ее боль. За короткое утро сегодняшнего дня эта тварь успела побывать при нем разной: величественной и униженной, хитрой, безрассудной, отчаянной, но уж точно не обреченной. Он еще не видел в ней страха. И предположить не мог, что одержимые способны так бояться.
Ее тело забилось, на губах выступила кровавая пена, но внутренние увечья пленницы, недоступные обычному взору, оказались гораздо ужаснее. Настолько, что Рэм впервые отмерил ей если и не сострадания, то скорой смерти.
Наверное, он даже ее жалел.
Варши уже сдалась. Уже оголила разум, но халиф не торопился отпускать пленницу. Лишь выжав прокаженную душу до капли, он открыл глаза, вновь обратившись к Маре.
— Теперь постерегите ее, дорогая. Да не тряситесь так, она вас больше не укусит.
На том правитель кивнул первому галеату, Батхиру, без слов отдав распоряжение. И, более не отвлекаясь на хрипящую подле тронного возвышения женщину, громко произнес.
— Мы не позволим ночи осесть в наших сердцах, затмить свет!
Давир I поднялся на ноги и его примеру тут же последовали остальные.
— Пусть горе текущего укрепит нашу веру и решимость, не омрачит путей Единого. Знание того, что даже тень на землях халифата не уйдет от божьей кары. «Так дано нам узреть воздаяние глазами своими». Разумом. Душой. И покаянием станет возмездие, наша ему благодать. Скоро… Скоро, братья мои.
Давир торжественно поднял подбородок, сделав паузу.
— Сейчас же, милостью неба, давайте начнем великий адхидэ, этот Совет!
* * *
Правитель звучно ударил в ладони, знаменуя открытие.
Дальнейшее уже мало чем отличалось от регламента прошлогодних заседаний. Первый день большого Совета всегда проходил в поверхностных обсуждениях, приветствиях, подношениях, взаимных обменах любезностями между Диаром и гостями собрания. Вместо значимых слов лилась вода, приторно горчила лесть, пустым звоном гремели ничего не стоящие клятвы.
Но сегодняшнее открытие Совета обещало войти в историю.
Один за другим брали слово наместники систем халифата, послы иностранных государств, первые министры, несколько не покинувших зал в знак траура служителей тарикон, муфтириев Пути, представители разных народов Диара. Желающим не было конца, но, если их и слушали, то едва ли ловили смысл.
Ближе к вечеру, когда открытие должно было плавно перейти в отмененный из-за случившегося прием, напряжение в стенах Совета достигло точки кипения. Все ждали. Кульминации. Крови. Обещанной халифом кары.
Давир же осознанно медлил.
Рэм видел, что в соседнем небольшом помещении уже более часа ожидают сигнала личные телохранители халифа — хэйдэры. Что они успешно выполнили переданное через Батхира поручение правителя и тайно вернулись во дворец. Не с пустыми руками. С собой хэйдэры привели по меньшей мере четверых отступников, но был ли среди них дарх, тот, кому служила варши, в этом Рэм пока что сомневался.
Когда до официального завершения первого дня осталось не больше сорока минут, халиф позволил очередному выступавшему закончить речь, после чего без предисловий подал знак Батхиру.
Уставшие и голодные, вымотанные надобностью постоянно держать не только спину, но и лицо, присутствующие заметно оживились. Заерзали на местах, потянули шеи вперед, зашептались, как-то разом позабыв о приличиях.
В зал совета беззвучно хлынула черная масса хэйдэров. Телохранители халифа сами по себе производили впечатление: высокие, со скрытыми лицами, каждый по уровню силы не ниже галеата. На их фоне взятые под стражу отступники смотрелись жалко. Заключенные сгорбленно перебирали ногами, свесив головы и лишь украдкой посматривая перепуганными глазами то на публику, то на своих конвоиров. Встречаться же взглядам с правителем, тем более открывать рот, никто не осмеливался.
Рэм узнал одного из них. Мадэхи. Кемуриец с леварскими корнями. Крупный торговец, глава своего дома. На дарха он не тянул, но внешность редко говорила правду. Еще меньше подозрений вызывали сутулившаяся рядом жена торговца — хавирка, и двое его дочерей. Юных, не достигших возраста зрелости.
Глава дома слабо держался, женщина же была близка к обмороку. Даже слепой заметил бы сковавший ее тело ужас, тревогу не за себя или поникшего супруга. За детей.
Не сдержавшись, она рванулась к трону.
— Милостивый, сжалься! — ее тут же перехватили хэйдэры. — Единым прошу!
Хавирка подавилась собственными словами. Невидимая сила в мгновение лишила каждого из них голоса, воли, возможности двигаться. Только глаза, затравленные, слезящиеся, отражали то, что творилось внутри.
Халиф медленно покачал головой. По-отечески растянул губы, но в улыбке не было ни тепла, ни отцовской терпимости.
Рэм давно разгадал его замысел. Подготовленная публика жаждала зрелища, впрочем, получивший от присутствующих то, что ему требовалось, Давир не намеревался более внимать желаниям толпы. Все закончится быстро. В тишине…
— Мой халиф!
К нему севшим от волнения голосом обратилась Йуаддарин.
Момент был упущен. Давир недовольно выдохнул, холодно посмотрев на скамью ал-шаиров.
— Да, советник.
Йуаддарин вздрогнула, но попыталась говорить с уверенностью.
— Мадэхи — старинный кемурийский род, мой халиф. Перед вами его последние представители. С их смертью династия прервется, потому прошу милости для детей. Они юны и не должны нести ответ за родителя.
Давир наигранно свел брови к переносице.
— Советник Йуаддарин, правильно ли я понимаю, что вы просите для них милости от Единого?
— Да, мой халиф.
Правитель прошёлся пальцами по подлокотникам трона.
— Нежное сердце. Но, кто осилит тяжесть вашего милосердия? — он внимательно обвел взглядом скамью малого Совета, остановившись на Рэме.
— Советник Алман.
Рэм напрягся, на что отчим довольно прищурил глаза.
— Да, мой халиф.
— У вас одного из присутствующих имеется подобный опыт. Не желаете ли взять этих девочек в свой дом. — тонкие губы отчима насмешливо дернулись. Происходящее явно доставляло ему удовольствие. — Дать им покровительство. — он хмыкнул. — Может быть, и свое имя?
— Нет!
— Я согласна, — негромко заметила ал-шаира.
Правитель сделал вид, что не расслышал.
— Милостивый, позвольте. — ал-шаира быстро поднялась, сделав несколько шагов в сторону халифа. — Я возьму опеку над этими детьми. И я готова… Ох!
Йуаддарин резко отшатнулась, заметив скрытое: тысячи острых игл силы, возникшей вокруг четверых отступников. Мадэхи тоже уловил перемены. Глухо завыл, вгрызаясь зубами в невидимый кляп во рту.
— Мой халиф, прошу, — хрипло прошептала ал-шаира, но закончить фразу не успела.
Давир не сделал ни движения, никак не изменился внешне. Тонкие иглы вторили его спокойствию: плавно проникая в плоть, разрушая, отсекая жизнь. Слишком медленно.
Сама того не предвидев, Мара подстегнула правителя к еще одной стороне его натуры — терпеливой жестокости.
Криков не было. Умирающие так и стояли без движения, в полной тишине. Но немая сцена произвела впечатление сильнее изощренной казни. В последних же, в чем Рэм не единожды убедился лично, отчим знал толк.
Все, кроме Мадэхи, синхронно повалились на пол.
Давир покинул трон. Зашагал к предателю, бросив в сторону Йуаддарин.
— Что толку от срубленного дерева, если останется семя? — он обернулся, продолжив через плечо. Говорил с женщиной, но потемневший взгляд не оставлял скамьи ал-шаиров, в упор сверлил Рэма. — Ибо сказано: «Роду твоему греха коль ведать, так и плоды его пожинать». Не так ли, советник?
Йуаддарин молча опустила голову.
Давир же занялся последним из отступников. Оказавшись рядом с Мадэхи, он пристально посмотрел на не прекращающего скулить мужчину.
— Прими же благодать Единого дому твоему. — прошептал чужим голосом. — Но не себе. Предатель! Забывший путь! Ты не заслуживаешь быстрой смерти.
Халиф поднял руку, тут же притянув к себе лежащую неподалеку варши. Схватил женщину за горло, сдавил, ломая позвонки. И пока та билась в предсмертных конвульсиях, вплотную приблизил лицо одержимой к запавшим глазам изменника.
— Связать их вместе, выставить на адхидской площади. Умереть не давать.
Он отошел, равнодушно закончив.
— Пусть живет нашей милостью. Живет, сколько сможет.