Глава 26

— Милостью Единого, мне так приятно повстречать тебя вновь, Кайя.

Священнослужитель поднялся. Из-за стола полностью выходить не стал, но чуть протянутая вперед рука, в которой все еще оставалось зажатым массивное знамение тарикон, давала понять, чего от нее ждут. Следовало подойти, припасть на одно колено, коснуться руками подола рясы, дождаться, пока церковник осенит чело золотым солнцем и только после этого встать. Приветствие любого служителя Пути выглядело именно так, в независимости от сана, но Кайя все равно не решалась сделать шаг навстречу.

Кажется, священнослужитель наслаждался ее смущением и не спешил заполнять возникшую паузу. Его темно-карие глаза редкого оттенка с красноватым отливом могли испугать, как и высокое церковное положение, но останавливало другое. То, как он на нее смотрел: вызывающе, пристально, оценивая не только внешность, едва стыдясь прямого взгляда, при том вряд ли кто-то из присутствующих кроме нее заметил бы в том недозволенное. Сын халифа не удостаивал церковника и толикой внимания, игнорировал, а вот Мириам, напротив, преданно заглядывала в лицо, не замечая ни мрака внутри этого человека, ни его черной души.

И его голос. Еще недавно, при первой встрече, он показался знакомым, сейчас же только заставлял цепенеть.

Кайя попыталась успокоиться, вернуть себе прежнее самообладание. Да и что могло их связывать: безродную леварку с сомнительным происхождением и представителя высшего духовенства халифата, муфтирия Пути, чьи собраться на ее памяти ни разу не посетили удаленных степных ставок. Единственный правильный ответ — ничего, и иначе быть не может. Но почему же тогда кричит ее разум? Почему так колотится сердце, требует сорваться с места, бежать, спрятаться, забыть о любых приличиях и просто уйти?

Почему ей так больно на него смотреть?

Немного склонив голову, она почти опустилась на колени, но заметила, как уголок плотно сжатых губ дернулся вверх, глаза сузились, и в этой короткой эмоции вместилось столько всего: презрение, высокомерие, даже ненависть. Касаться его рясы, тем более позволить, чтобы этот старик коснулся ее в ответ Кайя не могла.

Сохранив остатки благоразумия, вложив в свои действия как можно больше наигранного почтения, она отошла, заменив традиционное приветствие на еще один короткий поклон.

— Располагайся здесь, Кайя.

Мириам по-хозяйски подтолкнула ее к столу, усадив на место рядом с собой, как раз напротив церковника. Сын халифа оказался во главе небольшого застолья, но на нее больше не смотрел.

Пока церковник как ни в чем ни бывало вернулся к трапезе, а Мириам что-то увлеченно рассказывала брату, Кайя украдкой принялась изучать обстановку. На столе находилось только два комплекта приборов, из чего она сделала вывод, что приход старшего брата стал для Мириам неожиданным, как и ее появление.

Через минуту их пестрое сборище разбавили слуги.

Несколько молодых служанок вместе с Маит быстро подали новые яства, сменили кувшины. Заметив ее среди гостей, немолодая варнийка растерялась, выпучила и без того большие глаза, даже ненадолго отвесила губу. Такая реакция чуть не вызвала у Кайи нервный смешок, настолько забавной и одновременно пугающей показалась ей гримаса на лице домоправительницы.

Но оправилась женщина быстро. Перед Кайей тут же поставили приборы, наполнили два бокала водой и разбавленным светлым вином. Служанки подали оставшиеся яства и также безмолвно скрылись.

Блюда были общие.

Кайя лишь отметила, что сын халифа ничего не ест и не пьет, а вот у светлейшего аппетит оказался далеко не праведный. Церковник без стеснения нахваливал трапезу, щедро запивал сытную пищу вином, не забывал пополнять большую тарелку все новыми порциями. Мириам тоже охотно баловала себя чем-то ароматным, явно сладким, ей же и кусок не лез в горло. Сама мысль о еде отзывалась спазмом в желудке, напитки тоже не шли, но Кайя упорно цедила молодое вино, только бы занять руки.

— Кайя, ты правда умеешь ездить верхом?

Она едва не поперхнулась, не ожидая что с ней вообще станут говорить. Быстро ответила на вопрос Мириам:

— Да, госпожа.

— А я тоже умею, но боюсь. В прошлом году Даарон подарил мне нескольких кобыл.

— Жеребцов. — поправил ее брат.

Девочка мимолетно одарила того лучистым взглядом.

— Очень красивых, черных. Тебе будет приятно их увидеть, Кайя. Их разводят на Левааре. Старая порода. — Мириам повернулась к брату. — Как она называется, напомни, пожалуйста?

— Мурдга.

Кайя машинально поправила:

— Мургезэ.

Вздрогнула, наконец оторвав внимание от сидящего напротив священнослужителя. Посмотрела в сторону сына халифа, надеясь, что тот не воспримет ее вмешательство за оскорбление.

— Ты знаешь старолеварский?

— Немного. В основном то, что связано с древними породами, скотоводством, разведением лошадей.

— Мургезэ. — протянула Мириам. — А сколько этой породе лет?

— Больше сорока тысяч.

Девочка с восторгом округлила глаза.

— Расскажи о ней еще что-то, пожалуйста.

— Одна из самых древних пород от Исхода. Редкая, своенравная. С характером. Удалось сохранить ее внешние признаки практически без изменений, особенно иссиня-черную масть. Это, поистине, щедрый подарок, госпожа.

— Они мне очень нравятся, но я их боюсь. Наверное, я для них слишком трусливая.

У меня были учителя верховой езды, но я бы хотела, чтобы и ты дала мне несколько уроков.

Кайя пропустила последнюю фразу мимо внимания, вновь зацепившись за фигуру старика. Тот с азартом обгладывал кость какой-то птицы. Золотистый сок, жир, капельками стекали по холеным тонким пальцам, падали на расстеленную поверх коленей льняную салфетку, удивительным образом не пачкали ни объемных рукавов темно-коричневой рясы, ни длинной седой бороды. На нее священнослужитель больше не посматривал, в разговор не вмешивался, но какое-то внутреннее чутье подсказывало — все его мысли заняты только ею.

Мириам тронула за плечо и Кайя растерянно повернулась.

— Ты научишь меня держаться в седле?

Она слишком поспешно замотала головой.

— Боюсь, из меня плохая наездница.

Девочка чуть наморщила аккуратный вздернутый носик, но почти сразу загорелась новым интересом.

— А как их приручить?

— Тут я вам не помощник, госпожа.

— Оставь скромность. — неожиданно вмешался диар, вперив в нее любопытный взгляд. — Вы — хавиры — дикий, самобытный народ. Ваши дети приучаются к седлу раньше, чем начинают ходить, ваши мужчины рождены из камня и земли, а женщины покрыты небом Леваара, чужой для вас планеты, что уже давно стала вашим домом. Жестокой планеты, где навыки выживания познаются выдержкой или смертью.

Ты — хавирская хакагана, скромность тебе ни к лицу. И ты способна приструнить любого жеребца. — глаза у сына халифа странно блеснули. — Даже черного.

Кайя потупилась, стараясь спрятать накрывший ее стыд, коловшие румянцем щеки. Терпеть общество этого ал-шаира и церковника становилось все труднее, но и возможности уйти так, чтобы не выказать своего непочтения, она не видела.

— Неисповедимы дороги его и милость не знает границ. — внезапно подал голос священнослужитель. — Он уберег тебя, милая.

Кайя рискнула посмотреть вперед, в последний момент стерев с лица испуг.

«О ком он говорит? Всевышнем? Ее диаре?»

— Горестно думать о том, что могло бы ждать такую красавицу, если бы Рэм не взял тебя вместе с собой на Меодан.

От последних слов сердце предательски рухнуло вниз. Кайя похолодела, все еще не понимая сказанного, где спрятан смысл. Неужели он что-то о ней знает? Про чужие тайны, грязь в ее крови? Насколько ал-шаир ему доверяет?

Священнослужитель отбросил кость на блюдо, неспешно вытер пальцы, лишь после вернувшись к начатой речи.

— Я помолюсь за тебя, Кайя Раваина ил Фалади. Попрошу у неба благ на твоем пути.

Не зная, как на подобное реагировать, она коротко кивнула:

— Благодарю, светлейший.

Отвернулась, понадеявшись, что муфтирий вновь переключит внимание на свою тарелку, в крайнем случае, уделит его виновнице торжества, но тот продолжал скользить по ней взглядом.

— Вынести так много дано не каждому. — голос у него опять показался знакомым, пугающим. Скорее, интонация внутри этого голоса: бархатистая, глубокая, сдавливающая грудь. — У тебя доброе сердце, — он как-то приторно растянул губы, — милосердное. Я это вижу. Благослови Единый дороги Рэма за то, что не оставил тебя в твоем горе.

Слышать снова и снова из чужих уст имя ее диара было непривычно, странно. Оно сбивало с толку, царапало мысли, как и все, что говорил церковник. Наверное, какие-то чувства против воли отразились на ее лице: непонимание, холод, а может и гнев, что заставило муфтирия помрачнеть.

— Прости старику его болтливость, милая. Я не подумал о том, что ты в трауре. Безвременный уход главы твоего дома — большая утрата для Хавирского каганата, всего Диара и славного дома Фалади. Благочестивый и верный в глазах тарикон род, да будет милость Единого дарована тому немногому, что от него осталось.

Кайя на секунду смягчилась. Хоть кто-то проявил заслуженное уважение к ее отцу, помянул добром, но служитель неумолимо продолжил.

— Такой удар судьбы — остаться одной. Похоронить отца, потерять брата, лишиться дома…

Прежде чем осмыслить его слова, Кайя грубо перебила:

— О чем ты говоришь?! — быстро взяла себя в руки, поправив сказанное. — Простите, светлейший. Я вас не понимаю. Что не так с моим домом?

О брате на тот момент она вовсе не думала.

Церковник озадаченно посмотрел в ответ. Прикрыл рот ладонью.

— Да простит меня Единый…

На его лице заиграла палитра эмоций: замешательство, удивление, сострадание, тепло в темных глазах, что лишь на долю мгновения показалось ей искренним.

Он притворно повел головой.

— Думаю, наш милостивый ал-шаир пощадил твое хрупкое сердце. Сокрыл случившееся. Прости, милая, мне жаль быть вестником горя для тебя, но ты и так о том узнаешь. Так не лучше ли сейчас, когда еще есть возможность найти утешение в молитве и слезах.

Старик повторно взял паузу, сделав вид, что подбирает слова, Кайя же нетерпеливо заерзала на месте, до крови закусив щеку. И в этом мучительном ожидании уходило все: краски, звуки, фигуры сидящих неподалеку детей халифа, щебетание Мириам, тошнотворные запахи пищи. Гнев уже вовсю душил горло, заполнял собой каждую мысль, брал над ней верх. Злость, а вместе с ней паника, ощущение чего-то непоправимого.

Ощущение беды.

Собеседник все еще молчал и Кайя едва останавливала себя, чтобы не кинуться вперед: найти его тощую дряблую шею, сжать, выдрать его поганый язык. Еще одна подобная фраза, очередная недомолвка, и, помоги ей степь, она вцепиться ему в лицо, выдавит эти хитрые маслянистые глаза.

Мерзкий церковник. Чего же он ждет?

Священнослужитель осклабился на ее эмоции, но почти сразу вернул мимике подобающее смирение. Сложив ладони в молитвенном жесте, он негромко нарушил тишину.

— Карою неба, десятью днями ранее, ставку Хавирского каганата, твой дом, милая, разорили степные племена. Выжгли дотла. Никто не уцелел.

Мир вокруг окончательно померк.

Кайя молчала. Растворялась в его словах, необратимо впитывая темно-красный взгляд. Его мрак, бархат, скрывавшийся в зрачках черный огонь.

— Познай свою боль избавлением, верой в лучшее будущее. Помолись о том в тишине: у тебя нет семьи, милая. У тебя больше нет дома.