Глава 46

Тюрьма под баронским замком оказалась огромной. Теоретически я знала, что под замками всегда были подвалы и тюрьмы, а теперь вот довелось увидеть в реальности.

Темно, холодно, влажный липкий воздух, из-за которого тяжело дышится. Занятых камер слишком мало. Когда солдаты барона вели меня вниз по длинной лестнице, а потом по довольно широкому грязному коридору, сквозь решетки заменяющие двери, я увидела только четверых людей, молча сидящих в камерах без света. Только один старик подошел к решетке и, слезливо моргая от тусклых всполохов факела, молча проводил нас взглядом. По обе стороны коридора, который казался мне бесконечным, шли пустые камеры, где решетчатые двери стояли нараспашку. Путь освещал пожилой толстый тюремщик.

Моя камера отличалась от тех, что были в коридоре. Ее запирала толстенная деревянная дверь, еще и усиленная железными балками. Вверху, на уровне лица была проделана форточка, которая запиралась снаружи. Эту дверь, случись что, нужно взрывать динамитом.

В новом жилище даже присутствовало крошечное застекленное окно в мир. Узкое, прямоугольное, забранное мощными железными прутьями, да еще и находящееся ниже уровня земли. Но днем какие-то крохи света в него все же попадали. Стол и табуретка были закреплены намертво и рассчитаны на человека более крупного сложения. Угол камеры занимало чудовищно вонючее ведро-туалет.

Деревянный топчан был каким-то склизким от сырости и плесени, а от тюфяка, набитого соломой, немилосердно воняло. Еду приносили дважды в день. Как правило, это были недоеденные куски и корки черного хлеба. Таким кормили прислугу. К хлебу давали большую, примерно на пол-литра, кружку воды. Вода, слава богу, была самая обыкновенная, колодезная. Тюремщик и солдат, который его сопровождал, никогда не разговаривали со мной и на вопросы не отвечали. Молча ставили на стол еду, молча выносили ведро.

У меня было время. У меня была целая куча времени, чтобы выплакаться, чтобы подумать о том, как Элли проживет без меня в этом мире, чтобы подумать о том, что, может быть, Леста ее и не бросит, а останется где-то поблизости. У меня было очень много времени на самые грустные размышления. Тем более что спать нормально здесь было просто невозможно: по ночам по полу бегали крысы, здоровенные откормленные крысы, которых я боялась. А сам тюфяк был просто нашпигован полчищами клопов. Уже после первой ночи я чесалась, как блохастая уличная собака.

Следующей ночью я спала полусидя на столе, опираясь спиной о стену. По стене изредка ползали мокрицы, довольно мерзкие и противные. Но они, по крайне мере, не кусались. Все это: окружающая грязь, отвратительная еда, убогое существование, включая невозможность нормально лечь и выспаться, тянули из меня силы, как пылесос. Я понимала, что долго не выдержу.

Время я тратила, без конца прокручивая в голове последние запомнившиеся мне события. Кое о чем догадывалась. Кое-что подозревала. Но кроме моих слов и домыслов, других доказательств у меня не было.

Однако, вынуждена признать, что появление Белинды в зале тогда произвело эффект разорвавшейся бомбы. Никто не заметил, как она вошла. Мужчины суетились возле отца Инкиса, пытаясь влить ему в рот воду, женщины пугливо жались в стороне, перешептываясь и плача. Как вдруг этот почти деловой гул голосов разорвал дикий вопль:

-- Уби-и-и-йца! Это она… Она убийца!.. -- на Белинде было ярко алое платье, и она указывала на меня не только пальцем и вытянутой рукой, но всей своей фигурой. – Это она, она опоила барона! Мыслимое ли дело, собственную жену рожать в монастырь отправил, а девку эту рядом с собой посадил! Это она мужа моего опоила, – после этого Белинда, растолкав людей, кинулась к подзабытому телу барона Варуша, припала к его груди и начала голосить.

Она кричала и вопила, истерично и визгливо. И вдруг, оторвав голову от груди покойника, четко произнесла:

-- Капитан! Что вы стоите, как статуя? Арестуйте преступницу и отправьте ее в тюрьму! Я не оставлю это так, я потребую защиты для моего сына! Это он сейчас наследник баронства. И я, как мать и баронесса, приказываю вам: арестуйте ее!

Все это время, возможно, от шока, я стояла столбом, совершенно не понимая, что делать, но когда Белинда закричала, что ее сын – наследник баронства, я сделала самую большую глупость которую могла:

-- Белинда, твой муж дал тебе развод. Иначе не было бы этой свадьбы.

Белинда легко поднялась на ноги, картинно утерла слезы и, обращаясь к гостям, спросила:

-- Вы слышите, как эта дрянь клевещет на меня?! – а затем, встав в двух метрах от меня, глядя мне в глаза задала вопрос: - Кто может подтвердить слова падшей девки?! Кто оформлял этот развод?!

-- Бумаги подписал отец Инкис.

Повернувшись ко мне спиной Белинда торжественно объявила гостям:

-- Вот поэтому гадина и отравила святого отца! Никогда бы отец Инкис не согласился участвовать в какой-то темной сделке! А теперь она порочит имя безвинно погибшего священника!

Затем она повернулась к капитану и скомандовала: – Арестуйте ее немедленно!

Я даже не сопротивлялась, слишком недружелюбно смотрели сейчас на меня и перепуганные гости, и охрана барона. Люди расступались, боясь коснуться даже моей одежды, когда меня вели к выходу. И уже вслед Белинда крикнула:

-- Разместите ее в дальней камере.

По дороге я пыталась воззвать к разуму офицера:

-- Капитан Бамбер, вы же сами сопровождали барона ко мне в первый раз и второй. Вы-то должны знать, что барон действительно был разведен!

-- Я не касался дел и бумаг моего господина, – этот странный ответ заставил меня замолчать и задуматься.

А также заставило меня молчать то, что холл и коридоры, которые сейчас должны были быть полны слуг, оказались практически пустыми. Только пара лакеев посторонилась с нашего пути.

Белинда заявилась в тюрьму только на пятый день, хотя все это время я ждала ее. Сопровождали ее офицер, двое солдат и, как ни странно, та самая мерзкая старуха-служанка Шейха, которая, по уверениям барона, сидела в тюрьме. Баронесса прошла в камеру в сопровождении массивного здоровяка в солдатской форме, а вот Шейха осталась за дверью. Камеру снова заперли снаружи. И я услышала шаги: тюремщик и военный уходили. Думаю, старая ведьма осталась караулить, чтобы никто не подслушал. Но кто тогда этот солдат, что сопровождает Белинду? Неужели она ему так доверяет?

Моя сестрица была одета в черный бархат, на голове черная наколка из атласа и кружев. Она выглядела, как и положено блондинке в трауре, хрупкой, трогательной и печальной. При этом еще и удивительно красивой. Я сидела на табурете и даже не думала вставать.

-- Если ты заткнешься и никогда больше не будешь упоминать мой развод, я обещаю тебе, что смертную казнь заменят монастырем.

-- А ты не боишься, что твой подручный донесет на тебя? – я кивнула на охранника.

-- Не боюсь, Тит от рождения глухонемой, – она отмахнулась от моего вопроса. – Так, что ты скажешь насчет монастыря? Жить-то, поди, хочется?!

-- Жить в монастыре? Ты знаешь, Белинда, я, пожалуй, предпочту скорую смерть, – усмехнулась я.

-- Это будет не самый строгий монастырь из возможных, и я дам за тобой приданое. Небольшое, но оно смягчит твою участь, – она осуждающе покачала головой, как бы удивляясь, что я еще пытаюсь торговаться.

За то время, что я просидела в заточении, у меня была возможность не только поплакать о себе и судьбе Элли, но и время подумать. Сперва я собиралась пойти по пути шантажа и сообщить этой гадине, что у меня спрятана заверенная копия документа о разводе. Но потом поняла, что после этого не проживу и ночь. Даже если я не буду есть и пить то, что приносят, опасаясь пакостных микстур Шейхи, то любой мужчина просто придушит меня. Может, потом он и умрет в судорогах, как барон, выпив чарку вина из рук баронессы, но сперва все же умру я. Так что в разговоре с сестрой я пусть и огрызалась, но вяло, показывая, что почти сломлена и не слишком пригодна к употреблению.

В конце концов, я ухитрилась даже заплакать. Это было сложно: выреветься я успела за первые два дня. Но я справилась, незаметно ущипнув себя за ногу сквозь пышные юбки свадебного наряда. И я, и наряд выглядели сейчас достаточно жалко, это я понимала, потому торговалась не слишком активно, а в конце торговли только жалобно лепетала о том, что надеюсь, сестра сдержит свое обещание.

Белинда постучала в дверь, кликнула солдат, и через некоторое время все стихло. Все же кое-что я у нее выиграла. Я понимала, что мне крайне важно остаться живой до суда. Тягаться со всеми сразу я не могу.

Сестрица моя, конечно, баба фантастической наглости и бесстрашия, но она явно обдумала этот план давно и имеет в замке сообщников. Она же тщательно обдумала, как состряпать для суда достоверную версию. Именно она посоветовала мне на суде ссылаться на козни барона Варуша:

-- Так и говори: мол объявил, что жена умерла, и он теперь честный вдовец. К браку принуждал, грозя обесчестить просто так. А яд, мол, ты нашла у него в шкатулке в карете, когда сюда ехала. Он тебе сказал, что это лекарство от головной боли. И отцу Игнасио ты яд дала не со зла, а просто помочь хотела, когда он на головную боль пожаловался. Тогда судьи тебя пожалеют… Ну и я, как истинная дочь матери церкви, буду просить о снисхождении к тебе, иначе, попомни мое слово, Любава, закончишь жизнь на виселице.

– А барона тогда кто отравил? За это меня и так на виселицу отправят, никакие просьбы не помогут.

– Упирай на то, что барон перед свадьбой пил какие-то капли, а тебе сказал, что они для усиления любви! И что тебе предлагал, но ты отказалась. Пусть думают, что Варуш сам доигрался. А уж пузырьков с разным добром у него найдут везде: и в спальне, и в карете, и даже в трапезной под его сиденьем.

Последнее, что я спросила у выходящей Белинды:

-- Когда будет суд?

-- Не раньше, чем через неделю, может, и позже. Да тебе-то куда торопиться? – усмехнулась сестрица окидывая меня презрительным взглядом: – В камере, по крайней мере, ты живая, – и она легко засмеялась.

Следовать советам сестры я, разумеется, не собиралась. Никогда в жизни не поверю, что такая хищница оставит важную свидетельницу в живых. Да ей проще ползамка перетравить вместе со мной, лишь бы ее власти ничего не угрожало. Тем более что она уже родила сына и наследника. Был у меня еще один вопрос. Точнее, догадка о том, от кого именно своего сына новоявленная баронесса заполучила.

Она не могла попасть в замок просто так. Она не могла пройти охрану, не привлекая внимания. Она не могла распорядиться, чтобы все слуги исчезли из коридоров. И кто-то же выпустил Шейху из тюремной камеры. Это значило только одно: в этом замке есть свои люди не только среди прислуги, но и среди служащих: той верхней касты, в которую входило не так уж и много народу. Сенешаль, старший повар, экономка, капитан баронской охраны. Все было настолько очевидно, что я какое-то время сомневалась в своих выводах: слишком уж примитивной выглядела эта интрига изнутри.

Еще три дня я совершенно спокойно ела черствый хлеб и пила, но на четвертый утренняя порция воды показалась мне странной на вкус. Я даже, взяв кружку, залезла с ногами на стол, максимально близко поднеся ее к свету, но ничего толком не рассмотрела. Еще раз обмакнула губы в пойло и поняла, что пить мне больше нельзя.

Вряд ли это яд. Скорее, какое-то дурманящее средство, местные наркотики или еще что-то, подавляющее возможность нормально думать. Вылила пайку в угол камеры, освобождая посудину, и мрачновато подумала, что если суд по какой-то причине задержится, я могу и не дожить до него.