ЭПИЛОГ

Я смотрела на Элли, стоящую передо мной на небольшом постаменте, и на глаза у меня наворачивались слезы.

«Моя девочка… Какая ты уже восхитительно взрослая и красивая! И платье… Это платье просто удивительно идет ей. Оно подчеркивает хрупкую юность и чистоту и в то же время будет привлекать к ней внимание, делая ее центром события. Моя малышка просто восхитительна!».

Вокруг Элли замерли Энги и Матильда, портниха с помощницами, две пожилые горничные, а так же -- Нора и Леста. И на всех лицах читались мысли, очень похожие на мои.

Жених Элли, барон Алан Вейн, заказывал свадебный костюм из черно-синего бархата. На его фоне моя девочка будет смотреться великолепно.

-- Все, детка, больше платье не нуждается в поправках.

-- Мама, действительно все хорошо?

-- Что за сомнения?! Ты будешь самой красивой невестой графства, обещаю!

-- Госпожа Любава, – с нотками восхищения в голове протянула Матильда, – я тоже хочу на свадьбу белое платье! – она настороженно посмотрела на Элли, снова перевела взгляд на меня и спросила у нас обеих: – Можно?

Элли легко рассмеялась, соскочила с постамента и, схватив Матильду за руки, закружила ее в центре комнаты, приговаривая:

-- Конечно, можно! Мы с тобой будем самыми красивыми невестами графства! Самыми-самыми!

Энги, аккуратно отстранившись от этого торнадо, опасливо прикрыла руками небольшой животик и с легким осуждением в голосе сказала:

-- Девочки, перестаньте! Вы же уже совсем взрослые!

Сама Энги после свадьбы, как я помню, особым благоразумием не отличалась. Ее яркие ссоры и примирения с мужем следовали одно за другим с потрясающей скоростью. Так продолжалось ровно до того момента, как она осознала себя будущей матерью.

С тех пор она немножко задирала нос перед сестрами и вела себя на удивление ровно и спокойно. Думаю, ее муж поставил в храме большую свечку в благодарность Господу за столь изменившуюся и повзрослевшую жену. Свекор же, барон Одли, напротив, немного жалел о том, что невестка стала так спокойна и женственна.

-- Первый-то год, госпожа герцогиня, очень она мне мою покойную жену напоминала! Милли моя огонь была, а не женщина! Но ничего, лишь бы у них с Бертеном все ладно было.

Мужчины семьи, разумеется, на примерку допущены не были. Но когда швеи отправились в мастерскую, Шарль зашел к нам поинтересоваться, все ли в порядке.

-- Ты знаешь, папа, я так рада, что мама настояла на своем! Мое платье – оно просто потрясающее.

Муж поймал мою руку, ласково поцеловал пальцы и, погладив взбудораженную Элли по голове, ответил:

-- Я знаю, детка. У твоей мамы безукоризненный вкус, и я уверен, что все твои подружки захотят такое же платье. А это -- тебе, -- отец протянул Элли большую плоскую коробку.

Раздался восторженный писк невесты и охи-ахи сестер и Лесты с Норой -- в коробке лежал полный комплект украшений из прекрасного, чуть розоватого жемчуга.

-- Папочка! Спасибо-спасибо-спасибо! -- Элли яростно чмокала Шарля в щеку, а оторвавшись, грозно заявила: -- А Гиацинта Ронстон… Она... Она просто лопнет от зависти!

Гиацинта Ронстон, дочь графа фон Ронстона. Не слишком приятная девица, с семьей которой мы вынуждены были поддерживать добрососедские отношения и которая чуть не устроила своей матери инфаркт, написав любовную записку жениху Элли. Записку у горничной перехватили слуги Шарля. Скандал еле-еле удалось замять, и я была не уверена, что родители привезут девицу на свадебный пир.

Элли не слишком любила Гиацинту и до истории с запиской. а уж после и вовсе относилась к ней весьма ревниво.

***

Гости на свадьбу начнут съезжаться через неделю, так что хлопот у меня был полон рот. Требовалось проследить за подготовкой покоев, меню, составить список посадочных мест и озаботится развлечениями.

Особую радость доставлял мне приезд графа Клеманса, сына Шарля. Если дочь Шарля, графиня Элмерс, слегка недолюбливала меня, бог ее знает почему, то граф, кажется, искренне привязался и ко мне, и к своим сводным братьям. К сожалению, графство располагалось достаточно далеко от герцогства, но раз в два года Эден Клеманс обязательно навещал отца и всегда привозил кучу подарков детворе.

Был в семье не столько тяжелый, сколько неловкий период, когда пятнадцатилетняя Энги со всем пылом и юношеским максимализмом объявила мне, что влюблена в Эдена и замуж выйдет только за него. Начисто игнорируя тот факт, что граф давно и счастливо женат.

Первая любовь часто бывает болезненной. Но Эден покорил меня тем, что в следующем же году навестил отца вновь, привезя с собой жену и обоих сыновей. Таким образом он весьма деликатно дал понять девочке, что место в его сердце занято.

Некоторое время Энги рыдала от жалости к себе, потом еще с месяц ходила с обиженным лицом и бесконечно уединялась с баронессой Хордер, жалуясь ей на свою несчастную жизнь. К баронессе все девочки относились как к бабушке, обожая ее за баловство и чуть подсмеиваясь над ее старомодностью.

Но время шло, пылкая влюбленность слегка поизносилась. И когда Эден прислал письмо, сообщив Шарлю, что тот стал дедом в третий раз, она восприняла новость достаточно равнодушно.

Графа Клеманса мы ожидали со всей его семьей, и я совершенно серьезно обдумывала, не попросить ли мне у Шарля пяток самых толковых гвардейцев, чтобы присматривать за толпой мальчишек. Разница в возрасте у его внуков и наших детей была не так уж и велика: и от этих шалопаев вполне можно было ожидать какой-нибудь совместной шкоды.

Конечно, у всех мальчишек есть гувернеры, но что-то я не уверена, что они справятся с такой толпой.

***

Время пролетело быстро, а мне все казалось, что и первый наш поцелуй на болоте, и последовавшая за ним свадьба были буквально вчера. Но нет…

С того момента прошло почти двадцать лет. Однако даже во время редких моментов недопонимания я никогда не жалела о том, что сказала Шарлю «да». Все эти годы я была абсолютно бессовестно счастлива!

В стране происходили изменения. Дважды были пограничные стычки, которые чуть не переросли в войны, на троне сменился король. Несколько раз были неурожайные годы, которые только благодаря мудрому и рачительному правлению Шарля не закончились голодными бунтами, но все это время я была счастлива в своей семье.

Надо сказать, что за это время семья наша значительно увеличилась. Первым на свет появился Дикон. Сейчас ему уже семнадцать, и два года назад он отправился в столичную Военную Академию. Для меня это было бы ударом, если бы не младшие сыновья. Они отвлекали меня от грустных мыслей и под папиным руководством не давали тосковать.

Алекс и Горнет погодки, но они так похожи друг на друга, что многие принимают их за близнецов. Даже увлечения в этой жизни они выбирают одинаковые. В восемь лет они дружно решили стать поэтами и некоторое время на все праздники изводили семью чудовищно корявыми рифмами. В десять решили, что их призвание – разводить породистых лошадей и сутками пропадали на конюшне, иногда даже отлынивая от уроков. Это увлечение продлилось больше года, но потом, во время поездки в столицу, они увидели соревнования лучников. И с двенадцати лет большая часть из разговоров была именно о стрельбе.

В четырнадцать Шарль первый раз взял их на охоту. С того времени у них появилась новая страсть – ружья. Но надо сказать, что тут они первый раз слегка разошлись в своих интересах. Если Алексу больше нравилось именно стрелять, и он был так аккуратен и точен, что отец частенько позволял ему самому снаряжать патроны: отмерять на специальных весах порцию пороха, вкладывать свинцовый шарик в пулю и забивать все пыжом, то Горнет больше увлекся именно самой механикой ружья.

Его интересовало, как и почему летит пуля, как срабатывает курок и прочие технические детали. С этого времени он стал больше часов проводить с учителями, интересуясь такими вещами как математика и черчение. Кто знает, может быть, со временем он станет великим оружейным мастером.

Ирвин, самый младший, пока еще был слишком юн, чтобы определиться в своих пристрастиях. Для восьмилетнего мальчика он достаточно много читал, с удовольствием занимался в организованном для детей спортзале зимой и на тренировочной солдатской площадке летом, точно так, как и все мальчишки, любил бегать наперегонки с приятелями, ловить рыбу в пруду и устраивать шалаши в саду.

Первое время после родов я опасалась, что Шарль, весьма плотно занятый делами герцогства, будет отстранен от сыновей. Но ничего подобного не случилось. Он охотно и много проводил время с детьми, даже когда они были совсем маленькими. Именно он сам, не допуская к тому никаких берейторов, сажал в шесть лет каждого из мальчишек на приобретенного для них пони. Он лично следил за их занятиями и строго спрашивал за небрежность, поясняя:

-- В наше время, молодой человек, стыдно расти невежественным болваном. Какую бы ты карьеру себе ни выбрал: военную ли, морскую ли, или даже просто станешь владетелем земель, а без знаний – никуда.

Эти речи могли бы показаться несколько абстрактными и занудными, но он всегда после первого такого выговора брал сына за руку, выводил на плоскую крышу самой высокой сторожевой башни замка и, показывая на полускрытые разросшимся лесом бывшие болота, рассказывал историю их осушения. А после этого нравоучительно добавлял:

-- Если бы ваша мама была необразованной женщиной, она бы никогда не додумалась до такого. Так что учись думать, сын.

Я смотрела на своих мальчишек и понимала: ими можно гордиться! В них не было злобы и зависти, зато присутствовал пытливый ум, какое-то инстинктивное уважение к людям и умение не обращать внимание на социальный статус. А также в каждом была изрядная доля великодушия. Они росли и мужали у меня на глазах, переполняя душу признательностью мужу.

***

Шарлю я была благодарна и за сыновей, и за смиренное терпение, с которым он встречал все мои новые идеи.

За это время небольшой кожевенный цех, много лет назад организованный в одной из башен замка, разросся до довольно серьезного предприятия. А маленькая полунищая деревня Болотная Пустошь давно превратилась в оживленное село, население которого увеличивалось год от года. По сведениям двухгодичной давности, там уже жило более трехсот человек.

Из года в год люди отвоевывали у бывшего гигантского болота все новые и новые территории. Сперва снимали верхний торфяной слой, который шел на отопление. Осенью того же года кислую почву перепахивали, выбирая крупные корни сорняков, и обильно засыпали золой.

Весной следующего года ее вновь пахали. И теперь уже засаживали смесью люцерны, клевера, луговой овсяницы и мятлика. Часть трав собиралась на сено, часть доставалась скоту прямо на пастбище. Поголовье живности росло год от года, и с каждым таким годом все больше кожи требовала наша мастерская.

На девятнадцать лет чуть не каждый дворянин королевства получал кожаный костюм из герцогства Берготт. Это было модно и престижно, это перерастало в стойкую традицию. Каждый костюм имел на рукаве вышивку или клеймо -- золотисто-черная пчела. Это стало фирменым знаком. Самые дорогие одежды, разумеется, шились на заказ и по индивидуальным меркам. Но уже даже в самом Энкерте существовало три лавки, продающие костюмы приезжим купцам. Прежде чем получить товар в такой лавке, нужно было предварительно обсудить заказ. Через три-четыре дня купец получал из цеха готовую партию.

Все это произошло, разумеется, не в один день. Обороты наращивались медленно и постепенно. Через пять лет от начала возникновения мастерской мы получили крупный государственный заказ – походная форма для офицеров армии его величества. В тот год нам пришлось высылать людей по другим землям на закупку кож, а саму мастерскую вывести за стены замка, на окраину Энкерта: она начала быстро разрастаться. Вместе с костюмным бизнесом росло и производство товаров из кожаного лоскута -- сумки и чехлы для всего на свете.

Когда ажиотаж после изготовления армейской формы немножко схлынул, я разработала удешевленную модель, которую с удовольствием носили даже дворяне, имеющие очень скромные земельные наделы. Главная прелесть этих костюмов была в долговечности, прочности, удобстве и легкости.

Разумеется, после такого успеха у нас появилось множество подражателей. Кто знает, возможно, нам бы пришлось сворачивать производство, и мы бы не справились с конкурентами, если бы не волевое решение его королевского величества. Старый король был еще жив, а он всегда благоволил Шарлю.

В столице запретили продавать готовые костюмы всем, кроме герцога Шарля фон Берготта. Разумеется, в столице были свои прекрасные кожевенные мастера, но многим покупателям оказалось гораздо удобнее прийти и взять готовый костюм хорошего качества, а не заказывать его и потом ждать несколько недель, пока одежду сошьют. Часть столичных мастерских перепрофилировалась на пошив обуви, седельных сумок и прочего разного. Герцогство же Берготт исправно платило налоги и славилось этими самыми костюмами на всю страну.

***

Один из самых знаковых для меня моментов этих лет – замужество Лесты, а потом и брак няньки. Нет, разумеется, я помню, что Нора вышла замуж сильно позже, но ее замужество и не доставило столько хлопот, сколько брак моей компаньонки, да и произошло гораздо позднее.

Элли тогда исполнилось пятнадцать, и на место ее уволившейся гувернантки госпожи Верны пришла новая, баронесса Гретэль. Вдовствующая, обедневшая дворянка средних лет занималась светским воспитанием девочек. Именно она выводила их на первый бал и позволяла под своим присмотром знакомиться с молодыми людьми. Впрочем, до первого бала Элли было еще два года. Но баронесса Гретэль уверила меня, что они с Элли все успеют и со всем справятся.

Именно тогда, смущаясь, запинаясь и краснея, Нора и сообщила, что выходит замуж:

-- Я ведь, госпожа Любава, может быть, еще и ребеночка мужу родить успею. Пятьдесят лет -- какой же это возраст?

Признаться, для меня это стало неожиданностью. И Нора, и тем более Леста давным-давно были неотъемлемой частью замка и моей жизни. Однако я понимала, что Элли растет не по дням, а по часам. И вскоре, возможно, выпорхнет из гнезда. От этой мысли у меня невольно навернулись слезы на глаза: я совсем не была готова отпускать мою девочку во взрослую жизнь. Но Нора, испугавшись, что я заплачу, зачастила:

-- Госпожа герцогиня, Господь с вами! Не очень-то я молодой госпоже и нужна теперь. Давно уже она сказки-то на ночь не слушает! Конечно, ежли вы так уж против…

-- Нет, Нора, я не против. Расскажи мне о своем женихе.

Разумеется, я попросила Шарля проверить этого самого жениха сверху донизу, но ничего подозрительного не обнаружила. Самый обыкновенный мужчина, горожанин шестидесяти трех лет, обеспеченный небольшим городским домиком и живущий за счет торговли: он содержал лавку с тканями. Был женат. Двое взрослых сыновей уже отделены от отцовского хозяйства и давно женаты сами.

Все равно, когда я отпускала Нору, на душе у меня было беспокойно, мало ли что! Но все, слава Богу, сложилось удачно. Нора была счастлива, муж относился к ней с любовью и уважением, а я стала закупать в его лавке ткани для одежды прислуги, существенно увеличив годовой оборот.

Ко всеобщей радости, через два года Нора благополучно родила своему мужу сына и от счастья, как мне кажется, помолодела лет на пятнадцать. Элли иногда заезжала к ней по старой памяти выпить чашечку чая и посплетничать о своем девичьем.

А вот с Лестой все с самого начала было не так просто.

Помощник настоятеля городского храма сменился примерно через полгода после нашей с Шарлем свадьбы. Леста, которая всегда была достаточно набожна, в храм ходила регулярно, и долгое время я не замечала ничего необычного. Пока однажды не поняла, что уже третье воскресенье она остается дома.

На тот момент моя беременность Диконом подходила к концу, до родов оставалось меньше месяца. И хотя Шарль каждую свободную минуту проводил со мной, но все же днем обо мне всегда заботилась моя Леста.

Перебравшись в замок и получив неожиданно такой гигантский скачок в карьерной лестнице – став компаньонкой самой герцогини, она очень трепетно относилась к этому повышению. Первое время даже стала не в меру молчалива, стесняясь проскальзывающих по старой памяти деревенских словечек. Носила строгие платья, аккуратные прически. И хотя и раньше была мне преданна до последней капли, но сейчас, в ожидании моего первенца, кажется, беспокоилась даже больше меня.

Именно эта ее преданность мне и стала камнем преткновения. Каких усилий мне стоило добиться от нее правды, никто не знает. Могу только сказать, что в процессе разговора мне пришлось бессовестно прибегнуть к хитрости и шантажу.

Я допытывалась, не обидел ли ее кто-то в храме. Может, сказали что-то грубое? Может, попрекнули тем, что не является дворянкой? Может кто-то плохо пошутил? Леста молчала, как стойкий узник на допросе. В конце концов, я не выдержала и заворчала на нее, что она изводит и нервирует меня, слабую и беззащитную беременную женщину:

-- Я волнуюсь, а тебе наплевать! А для ребенка волнение очень вредно! Ты меня, наверно, до слез хочешь довести?!

Именно этот мелкий шантаж и “сломал” молчание Лесты.

Помощник настоятеля Кентон Эдвуд, восьмидесяти восьми лет от роду, крепкий седовласый мужчина, сделал моей компаньонке предложение руки и сердца. Был он вдов и бездетен, получал вполне пристойное содержание от храма и жил в обществе служки в маленьком домике на Храмовой улице. Домик он не арендовал, а выкупил в собственность, собираясь осесть в Энкерте навсегда.

Лесту это предложение привело в ужас: как же она уйдет и оставит бестолковую меня накануне родов?! У меня же нет никакого опыта с такими маленькими детьми. А если я что-то сделаю не так или слишком устану и недосмотрю, и произойдет еще что-то более ужасное?

Я слушала торопливые оправдания Лесты и испытывала одновременно чувство тепла и защищенности, понимая, что всегда, везде и при любых условиях эта чужая, в сущности, женщина будет на моей стороне. Просто потому, что любит меня.

Вторым же моим ощущением было недоумение. Я прекрасно помню, как она рассказывала о своей жизни, как готова была выйти замуж за какого-нибудь лакея, лишь бы иметь семью и свой дом. И вот сейчас она была согласна отказаться от собственной мечты, от мужчины, который был ей явно симпатичен, только чтобы оберегать меня.

Меня, у которой все сложилось так замечательно, у которой был Шарль и куча как прислуги, так и советчиков. Меня, которая была защищена в этой жизни гораздо лучше, чем сама Леста! Я испытывала одновременно благодарность и неловкость.

Мне хватило ума и опыта не начать уговаривать ее с наскока. Она оказалась гораздо более твердокаменной, чем я ожидала: почти год она не появлялась в главном храме Энкерта, а посещала маленькую церквушку на другом конце города, куда добираться надо было больше часа. И все это время я потихоньку, маленькими детальками и поступками доказывала ей, что я уже “большая девочка”.

Я помню, как помогала ей собираться в центральный храм первый раз после такого долгого перерыва. Это была моя собственная маленькая победа.

За время спокойной жизни она немного поправилась, морщины на лице слегка разошлись, а серебряно-седые волосы, уложенные в элегантную прическу, не только украшали ее, но добавляли респектабельности. По земным меркам я не дала бы ей даже полтинника.

-- Может быть, он уже и думать обо мне давно забыл… – Леста волновалась, как юная девушка.

-- Леста, не говори глупостей, – разумеется, с помощью агентов мужа я знала об этом помощнике настоятеля все, что только можно было узнать.

И что в молодости воевал и дослужился до сержанта, и что в храм пришел по велению сердца, и что прихожане на прошлом его месте службы плакали, расставаясь с ним… Кентон Эдвуд был действительно очень хорошим человеком, и я всей душой желала им с Лестой счастья.

Еще около полугода она ходила в центральный храм. А я каждое воскресенье требовала от Шарля отчета и вздохнула с облегчением первый раз, когда Леста позволила ему проводить себя до замка. Это была большая победа Кентона Эдвуда. И уже через три месяца он записался на прием в замок через канцелярию Шарля, указав, что желает поговорить с герцогиней фон Берготт.

Может быть, это и нарушало привычные местные правила социума, но я минимум раз в месяц бывала у Лесты дома. Разумеется тогда, когда ее муж был на службе. Мы просто сидели и болтали с ней о своем, о женском: о семье, о Диконе и Элли, немножко о мужьях и обязательно о всяких домашних хитростях. В этом маленьком домике она ухитрилась создать удивительно уютную и душевную обстановку.

***

Я не знаю, что меня ждет в будущем. Я никогда не была воцерковленной христианкой. Скорее относилась к вере, как к некому ритуалу: на Рождество и Пасху ходила в храм, святила куличи и красила яйца, в Вербное воскресенье ставила букет с пушистыми комочками лопнувших почек, в родительскую неделю обязательно бывала на кладбище…

Я до сих пор не знаю, кто подарил мне эту вторую жизнь, будут ли для моей души еще какие-то испытания там, за Порогом. Но искренне благодарна этим силам за то счастье, которое они мне подарили.

За возможность создать из Болотной Пустоши процветающее село, где два года назад уже поставили маленькую церквушку, за возможность растить и воспитывать моих девочек, за крепких и здоровых сыновей, которыми я искренне горжусь, за мир и покой в моем доме. А главное – за Шарля фон Берготта, за удивительного мужчину, который и в горести, и в радости идет вместе со мной.

***

-- Любава, возьми, радость моя, это тебе, – Шарль слегка улыбался, протягивая мне небольшую чеканную коробочку

-- Что там? – спросила я с любопытством.

Он засмеялся и ответил:

-- Открой, узнаешь.

Щелкнул маленький замочек, который сам по себе являлся произведением искусства. Внутри коробочки я с некоторым удивлением увидела мешочек из грубого небеленого льна. Вопросительно взглянула на улыбающегося мужа и аккуратно ткнула пальцем, пытаясь понять, что там внутри. Больше всего это было похоже…

-- Шарль, это они?!

Муж рассмеялся, откинув голову назад. Я с любовью смотрела на своего красавца-мужа, понимая, что он остался почти таким же, как в дни нашего знакомства: потрясающе красивым, умным, заботливым и умилительно лопоухим.

-- Шарль, это правда они?!

-- Да, радость моя. Это та самая снежная дыня из Шо-Син-Тая. Очень надеюсь, что тебе удастся вырастить ее здесь.

Я вытряхнула себе на ладонь горстку крупных уплощенных семян желтоватого цвета, полюбовалась на них, представляя, как по весне начну заниматься рассадой, и прикидывая, где лучше будет высадить эту экзотику. Аккуратно ссыпала семена назад в мешочек, стиснула его в руке, прижав к груди и, подняв голову, посмотрела мужу в глаза:

-- Это лучший подарок, который ты мог мне сделать перед свадьбой Элли! – я потянулась за поцелуем и, когда муж заметно оживился, ловко увернулась от его губ и быстро чмокнула гладкую щеку. Шарль, не слишком довольный скоротечностью награды, обнял меня и прижал к себе, а я торопливо зашептала:

-- Подожди-подожди… У меня тоже есть для тебя подарок!

Муж не дал мне улизнуть. Подхватив на руки и усевшись в кресло, удержал меня на своих коленях:

-- Ты мой самый лучший подарок, Любава, и более я ничего не хочу.

Я вдохнула такой привычный и родной запах, немного мускусный запах надежности и мужской силы и лукаво спросила:

-- Даже дочку?!

-- Какую… Какую дочку, Любава?!

Я только засмеялась над его непониманием, вовсе не собираясь отвечать.

Шарль крепче подхватил меня на руки, встал с кресла и прошелся, почти пробежал по комнате до дверей и назад. Посадил в кресло меня, все еще держащую семена в кулаке, устроился у моих ног прямо на ковре и, подняв взгляд, тихо спросил:

-- Ты беременна, Любавушка?

-- Да, Шарль. Надеюсь, в этот раз у нас все же получится дочка.

Я протянула руку, заправила ему волосы за ухо и слегка потерла пальцами бархатистую мочку. Муж зажмурил глаза и губы его непроизвольно растянулись в улыбке. Я повертела головой, соображая, куда бы пристроить свой драгоценный подарок. А этот варвар, недовольно нахмурившись, ловко вытащил у меня из руки семена и небрежно бросил мешочек прямо на ковер:

-- Не отвлекайся! - нарочито суровым тоном сказал он.

Я засмеялась и снова погладила мочку его уха, а Шарль почти серьезно заявил:

-- Думаю, госпожа герцогиня, нам следует повторить этот замечательный процесс! Вдруг у нас получится сразу два ребенка?! Близнецы – это прекрасно!

Все же в этом мире представления о зачатии были такими дикими, что я невольно рассмеялась. А Шарль, глядя на меня снизу, почти прошептал:

-- Ты мое самое большое счастье, Любава… КОНЕЦ КНИГИ