Глава 12

Как официально. Еще б допрашивать начал! Хотя с этого станется — он может и допрашивать: он шадхар, а я — подозреваемая.

Напряжение сходит, нервная система после перегрузки переключает режим работы, и у меня перед глазами начинает плыть. В пору самой грохнуться в обморок. Но где уж там! Шадхар требует ответов:

— Удивительная стойкость для молодой аристократки, — совсем рядом раздается голос шадхара, низкий и вибрирующий, словно предупреждающее рычание.

И снова этот аромат, который затуманивает мозг. Он как еще одно оружие этого невыносимого дракона.

Я намеренно долго вытираю руки полотенцем, чтобы оттянуть момент, когда мне нужно будет объяснять. Пальцы тоже начинают дрожать, не меньше коленей, тело будто ватой набили и в морозилку засунули.

Да уж, не особо выносливой была Элис, придется это исправлять, если я хочу со всем справиться.

Кайан стоит теперь слишком близко, я даже чувствую жар его тела. И, честно говоря, сейчас именно это заставляет меня наплевать на то, что с его стороны это нарушение всяких границ. Мне нужно согреться — пусть стоит.

Я разворачиваюсь и почти утыкаюсь носом в его грудь. Широкую, мощную, горячую. Упираюсь руками в нее, чтобы чуть отстранить шадхара, ну и погреть совсем заледеневшие от спазма сосудов пальцы.

Мне приходится задрать голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Кухня вдруг кажется крошечной, а воздуха в ней — катастрофически мало.

— Что именно вы хотите обсудить, шадхар? — мой голос звучит тише, чем хотелось бы. — То, что я не дала нашей экономке остаться калекой?

— Ваши приказы, ваши знания, ваше умение… держать удар, — вместо того, чтобы отстраниться, Кайан сдвигается еще ближе, и я невольно вжимаюсь поясницей в край раковины. — Милая тихая графиня, которая вышивает и рисует. Мало того дерзит, так еще и ведет себя как лекарь в военном лагере. Как так, неара Торн?

Он произносит мое имя так, будто пробует его на вкус, пытаясь раскусить фальшивку.

— Откуда вам делать выводы? Из записей тех, кто состряпал фальшивое дело? Или вы судите по тому короткому времени, что меня пытались заставить признаться в том, чего я не делала? Не слишком ли это непрофессионально для главного шадхара? — лучшая защита — это нападение. — Вы видели лабораторию, Кайан. Вы знаете, кто мои родители. Я провела с ними всю жизнь.

— Сидя в углу с куклой? — скептически выгибает бровь он. — Ваши родители не допускали вас к работе.

— Меня не допускали к ингредиентам, на которые не было денег, и к оборудованию, которое я могла сломать, — лгу я, глядя ему прямо в глаза. И чем увереннее я это делаю, тем проще это звучит. — Но у меня были глаза и уши. Я сидела там часами. Смотрела и слушала.

Кайан молчит, его взгляд скользит по моему лицу, изучая каждую черточку. Он ищет подвох.

— Знать и наблюдать — это одно, — медленно произносит он, опираясь руками о столешницу по обе стороны от меня, заключая в капкан. Его лицо теперь на одном уровне с моим. Тепло его тела окутывает меня, и это пугающе приятно. — Но… Вы не запаниковали. Вы командовали. Все в народе знают, что ожоги надо мазать маслом. Но… вы запретили. Так сделал бы любой из медиков моего отряда, но не обычный обыватель.

— Это страх и логика, шадхар, — выдыхаю я, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. — Первый позволил быстро собраться, вторая, к счастью, помогает осознавать простые вещи, касающиеся распространения тепла.

В его ледяных глазах что-то вспыхивает. Золотые искры драконьей магии на дне зрачков, губы растягиваются в опасной улыбке, обнажающей острые клыки. Привыкну ли я, что у нормального с виду человека есть такие?

— Я здесь, чтобы найти истину, — произносит он. — И я ее найду, можете не сомневаться.

Он неожиданно накрывает мою ладонь своей. Его кожа горячая, сухая и жесткая.

— У вас руки дрожат, — констатирует он, продолжая смотреть мне в глаза.

— Это нормально после такого сильного волнения, — отвечаю я и вовсе не вру. — Я испугалась за Марту.

Кайан медлит секунду, его большой палец едва ощутимо проводит по костяшкам моей кисти. Этот жест заставляет мурашки пробежать по моей спине. А затем он резко отстраняется, убирая руки и возвращая мне личное пространство, хотя холод, пришедший на смену его теплу, мне совсем не нравится.

— Пожалуй, с обедом сегодня покончено, — произносит шадхар, отходя все дальше. — Я буду в кабинете. И, Элис… С огнем играть опасно.

Опасно. Определенно. И почему мне кажется, что он только сделал вид, что удовлетворится моим объяснением? Мы или вернемся к этому вопросу снова, или… Он сам будет искать. А, значит, мне нужно быть особенно осторожной.

В отличие от шадхара я все же доедаю свой обед, на пару с Бродягой готовлю чай с медом для Марты и отправляюсь к ней.

В комнатке экономки стоит полумрак. Я рассчитываю найти ее на кровати, но она стоит у стола и что-то держит в своих руках.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, прикрывая за собой дверь.

— Уже лучше, — спокойно отвечает Марта, поворачиваясь ко мне. — Но у меня только один вопрос. Кто сейчас меня спрашивает?

* * *

Я не отвечаю сразу. Захожу в небольшую комнатушку с одним окном, выходящим на север и отбрасывающим серый свет на напряженную фигуру Марты.

На стене над изголовьем кровати — изображение трех пересекающихся колец и лампадой, символ местной религии. В комнате аккуратно и свежо: небольшая форточка впускает прохладный влажный ветерок с улицы.

Бенджи нет, хотя я просила его присмотреть за Мартой. Она, видимо, догадывалась, что я сама зайду и уже готовилась к этому разговору.

— Его нет. Я отправила его проверить камин в столовой, — тихо говорит экономка, правильно понимая то, что я окидываю помещение взглядом. — Чтобы господа больше не пугались от вот таких глупых случайностей.

Прикрываю дверь за собой и подхожу ближе к Марте, чтобы поставить на стол чашку.

— Это не глупая случайность, — отвечаю я. — Это важно. Для ожога важнее всего именно первые мгновения после травмы.

Она качает головой, неловко ведет рукой и морщится от боли.

— Тебе лучше лечь, — говорю я. — Давай помогу.

Я хочу придержать ее, чтобы помочь устроиться на кровати, но она делает шаг назад, сохраняя расстояние между нами.

— Я очень благодарна и за помощь, и за внимание, — произносит она, не сводя с меня пронизывающего взгляда. — Но мне действительно важно понять, с кем я сейчас веду беседу.

Врать бессмысленно. Я понимаю это с кристальной ясностью, глядя в усталые, покрасневшие от боли, но такие проницательные глаза Марты.

Она нянчила Элис с пеленок, она знает каждый её жест, каждую интонацию, каждую привычку. Мои навыки первой помощи, моя манера говорить, моя решительность на кухне — для шадхара это подозрительно, но его-то еще можно запутать, найти более-менее логичное объяснение.

Для Марты мое поведение — неопровержимое доказательство, что я не Элис. Она не смогла бы действовать так хладнокровно, приказывать аркану. Девушка скорее бы впала в панику или заплакала бы. И уж точно не рассказывала про «Марту в собственном соку» и накладывать асептическую повязку.

Не дождавшись моего ответа, экономка решает предположить:

— Что это? Искусная иллюзия? Вас послал Крауг? Для чего? Отнять то, до чего все еще не успел добраться? Сомневаюсь, что еще что-то такое есть в этом доме.

Тишина в маленькой комнатке становится плотной, звенящей. Я медленно выдыхаю, опускаясь на край жесткой кровати рядом с ней, опускаю голову, разглядывая свои руки — руки Элис. Тонкие, бледные, без мозолей, с аккуратными ногтями.

— Нет, Марта, я не иллюзия, — отвечаю я, а ощущение, будто ныряю в ледяную воду. — И Крауг меня не подсылал, но я действительно не Элис.

Лицо экономки дергается, но она стойко выдерживает эти слова.

— Что с ней? — спрашивает Марта.

— Я не знаю, — пожимаю плечами. — В один миг я открыла глаза и обнаружила себя на суде. Перед вопросом признаю ли я себя виновной.

Марта опускается рядом со мной, вздыхая. Все такая же прямая, как струна натянутая, стойкая, принимающая факты такими, какие они есть.

— И вы сказали, что нет?

— Конечно, — отвечаю я.

— Значит, это шанс, — глухо произносит она. — Элис была добрым, светлым, но совершенно беспомощным ангелом. Она не умела держать удар и гнулась под любым давлением. Моя девочка не могла противостоять такому мерзавцу, как Крауг.

Наступает молчание. Я не совсем понимаю, что она этим хочет сказать.

— Это все неслучайно, — Марта поднимает взгляд на круги на стене. — Я молилась за Элис Хранительнице, за ее душу, за то, чтобы дали ей сил выстоять, и Жнецу, чтобы он восстановил справедливость. Не знаю, кто из них откликнулся на мой зов, но, видимо, только так можно было спасти и ее душу, и ее тело, и… род. И отомстить.

— Ты предполагаешь, что Элис… мертва?

— Ее душа не умерла, она просто ушла к своим родителям, — твердо произносит экономка, глядя на меня. — Иначе бы она не вынесла всего того, что могло с ней произойти.

Ага, а, значит, я должна это выносить? Интересная справедливость мира, однако. Но кто знает, что со мной случилось в той необъятной луже?

— Марта, я не умею вышивать гладью, еще хуже я рисую. А уж покорности от меня не дождался даже мой кот, — отвечаю я. — Зато, раз уж я здесь, я действительно готова поднять аптеку, разобраться с долгами и хорошенько потоптаться по Каругу, он мне еще в суде не понравился.

Я подаюсь вперед, беря её здоровую руку в свои ладони. Мои пальцы холодные, её — горячие.

— Но мне нужна помощь. Мне нужна ты. Одна я не справлюсь, я совершу ошибку, проколюсь на мелочах, которых не знаю. Кайан — не дурак, он уже подозревает, — говорю я чистую правду. — Ты расскажешь ему, что я — не Элис?