Глава 31

Утро добрым не бывает. Особенно когда полночи пялишься в потолок, думая о том, что за стеной тот, кто заставляет сердце стучать быстрее и в то же время бесит больше, чем сто пятьдесят неудачных попыток собрать дефлегматор вместе взятые.

Хотя я совсем не уверена, что ждало бы меня сегодня утром, если бы мы с Кайаном перешагнули черту, я не жалею, что откликнулась на его порыв. В конце концов, я не каменная статуя и не ледышка.

Привожу себя в порядок так, как могу. И, конечно, не забываю о платке, который прячет след, оставленный шадхаром на моей шее. Скрываться здесь не от кого, но и щеголять отметиной я не хочу.

Спускаюсь уже с самого утра уставшая и не готовая ни морально, ни физически к новому раунду пререканий с Кайаном. Внутри все сжато в тугую пружину. Возможно, все же какая-то глиняная тарелка пострадает, если я вдруг встречусь с шадхаром.

Открываю дверь на кухню, откуда доносится довольное пение Марты, и замираю, словно врезаюсь в непреодолимую преграду.

Кайан.

Идеально застегнут на все пуговицы, сидит так ровно, словно штырь проглотил. Но под ледяными глазами залегли темные тени. Стоит нам встретиться взглядами, как его пальцы напрягаются, и ручка чашки в его руках жалобно хрустит.

Шадхар медленно наклоняет голову в уважительном отстраненном приветствии. Что? Снова?

— Доброе утро, неара Торн, — сухо произносит Кайан.

Я усмехаюсь и делаю книксен. В его взгляде вспыхивает раздражение, но тут же гаснет.

— И вам не хворать, господин шадхар. Хорошо ли вам спалось? И ждать ли к завтраку Рейнара?

Мгновение тишины, в котором слышно только бульканье в котелке. Воздух на кухне звенит от напряжения. Марта, стоящая у раскаленной плиты, замирает.

— Ноар де Вольф уехал по делам в Гримспорт, — обдавая холодом, говорит шадхар. — Но я собирался написать ему. Непременно упомяну, что вы о нем спрашивали. Добавить, что уже соскучились?

Марта хмыкает, но предпочитает промолчать, лишь активнее начиная мешать кашу в котелке.

— Непременно, — отвечаю я. — Передайте, что без него в особняке наступает ледниковый период.

Кайан просто смотрит на меня. Не мигая. Но так, что по спине прокатывается волна жара. Марта с тяжелым вздохом ставит передо мной фарфоровую чашку, над которой поднимается сладкий, уютный пар.

Шадхар бросает на мою чашку взгляд и морщится, когда я демонстративно тянусь к молочнику и лью густые сливки в кофе. Чернота напитка тут же рассеивается, сменяясь приятным миндальным цветом.

Затем я от души добавляю сахар и старательно размешиваю его, постукивая ложечкой по стенкам чашки.

— Тысяча извинений! — произношу я, припоминая старый анекдот, и натянуто улыбаюсь.

Я жду от Кайана хоть какого-то комментария, хотя бы вредного. Но он молчит. Допивает последний глоток своего черного кофе и поднимается из-за стола.

— Доброго дня, неара Торн, — кивает он мне. — Буду в кабинете.

Он чеканным шагом покидает кухню. Я провожаю взглядом его широкую спину и только потом с шумом выдыхаю.

— Может, он злой из-за того, что пьет эту противную горечь? — с тихим хлопком на столе появляется Бродяга и заглядывает в чашку шадхара.

— Нет, скорее, его организм просто отторгает что-то, что может принести хоть каплю удовольствия, — фыркаю я.

— Ну не знаю, — тянет енот. — Мою комнату-то он не отторгает. А мне, знаешь ли, она приносила удовольствие.

Кто про что, а шелудивый про баню.

— Да погоди ты немного, — успокаиваю я Бродягу. — Вот закончит он свое дело, так и уедет. Вернешься в свою спальню.

— О… Если он полезет в ту дыру, где мы вчера были… Он вообще отсюда не уедет, — отмахивает зверек. — Не сможет.

— Вчера? А что вчера было? — напрягаюсь я.

— Да… — енот чешет лапкой затылок. — Мы ездили к месту, где я родился. Они сказали, что это важно.

Он может не договаривать. Если они ездили к разлому, я удивлена, что Кайан вообще ноги передвигает: я же видела, как он реагирует на эфиролиты. А там концентрация эфира вообще запредельная.

Что же с ним такое? Как будто его организм просто отторгает магию, но я не могу понять, из-за чего. А пока не пойму, так и буду снимать только проявления, а не причину.

— Кстати, про комнату, — замечает Марта. — Я сейчас иду к вам убираться. Не согласитесь ли подняться со мной? Я хотела бы кое-что уточнить.

— Да, конечно, — быстро соглашаюсь я.

Все же мне хочется понять, почему окно было открыто. Крауг? Кто-то другой? А зачем? Кто-то хотел что-то скрыть или спрятать? Вопросы роятся быстрее, чем я успеваю их формулировать.

В комнате очень прохладно, хоть и не северный полюс, как было до этого. Все же дом уже прогрелся, и тут хотя бы можно находиться и не стучать зубами. Первым делом Марта разжигает камин, а я осматриваюсь, с чего начать и как лучше действовать.

— Давай начнем с того, что постараемся натянуть прямо в комнате веревки, и что можно, развесим, — предлагаю я.

Марта сначала хмурится, а потом соглашается с моей идеей и приносит крепкую бечевку. Мы натягиваем ее между стенами, цепляя за настенные канделябры, столбики кровати и даже гвозди для картин.

Марта снимает тяжелые шторы и балдахин, я перебираю постель и платья. Веревок не хватает, поэтому мы используем другие возможности, чтобы повесить. Что-то Марта относит к себе, чтобы потом постирать.

Наконец, я добираюсь до того угла около окон, где любила сидеть и вышивать Элис — у окон больше всего света. Вышивка, шаль, даже нитки… Все лежит так, будто она резко все бросила.

Да, пришли за ней внезапно, но я не помню спешки. Я вообще все помню очень сумбурно.

Я делаю шаг, обходя вышивальный столик, и вдруг под пяткой слышится мерзкий, отчетливый стеклянный хруст.

На старом паркете лежат осколки крошечного пузырька из темного стекла. Из-за того, что я раздавила его, из-под осколков мгновенно поднимается запах.

Густой. Приторно-удушливый. Перехватывает дыхание. Реальность перед глазами внезапно дает трещину. Накатывает внезапное воспоминание.

Мне душно. Воздух превращается в густой, тягучий кисель. Мир внезапно кренится.

* * *

Дышать. Срочно нужен воздух! Много воздуха.

Меня ведет, но я кидаюсь к окну, нащупываю щеколду. Ломая ногти, открываю ее и распахиваю створки настежь.

В лицо тут же бьет ледяной ветер, оседает солеными брызгами на коже, а в голове постепенно проясняется. Я жадно глотаю воздух, вцепившись пальцами в подоконник и дрожа всем телом.

— Элис! Что с вами⁈ — Марта бросается ко мне, перехватывает поперек туловища и оттаскивает от окна, несмотря на все мое сопротивление. — Что это вам такое дурное в голову пришло-то?

Я опускаюсь на пол, прислоняюсь к стене под окном, запрокидываю голову и пытаюсь отдышаться. В ушах звенит, но я понимаю, что это не мои чувства — это воспоминания Элис. То, что она ощущала перед тем, как ее забрали.

— Окно… — бормочу я. — Окно Элис сама открыла. Душно ей стало, в голове помутилось. От этого… Это не то, что Элис обычно пила.

Я указываю пальцем на пузырек, который Марта тут же тянется поднять. Я ее останавливаю за рукав.

— Не надо. Позови шадхара, пусть он сам осмотрит все. Со мной все хорошо, это просто воспоминание. Иди.

Экономка неуверенно смотрит на меня, но все же слушается и исчезает в коридоре. Я же остаюсь на холодном полу, стараясь не двигаться, потому что мир все еще продолжает качаться.

В коридоре раздаются быстрые уверенные шаги, а потом в комнату влетает шадхар. Мне кажется, на его пальцах поблескивает какое-то плетение. Но как только Кайан видит меня, оно исчезает.

Он подхватывает меня на руки и осторожно переносит на диван. Его большой палец успокаивающе гладит мой бок. Это мимолетное действие важнее слов и так сильно противоречит холоду, которым обдал меня с утра шадхар.

Кайан укрывает своим камзолом и скользит по мне взглядом, в котором бушует смесь ярости и волнения.

— Все в порядке, — повторяю я то же самое шадхару. — Я наступила на пузырек и вспомнила то, что забыла.

— И из-за этого вы решили выброситься из окна?

— Да с чего вы взяли? — усмехаюсь я, но получается как-то слабо. — Не собиралась я этого делать. Мне просто стало душно.

По взгляду шадхара понятно, что он не особо верит, но сейчас не хочет спорить.

— Где пузырек?

— Вот он, ноар Рад’Исент, — Марта показывает, но сама не поднимает.

Кайан присаживается рядом с уликой и накрывает пузырек плетением.

— Так что вы вспомнили, неара Торн? — спрашивает шадхар.

— С того момента, как умерла мама, я спала очень плохо и беспокойно, — рассказываю я. — И поэтому пила капли сонной лозы.

— Сами готовили? — Кайан поворачивается ко мне.

— Что? — я удивленно вскидываю брови. — А, нет! Конечно, нет!

— Почему «конечно»? Мне кажется, вы вполне могли бы справиться с ним, учитывая, с какой легкостью сделали мазь для Марты и отвар для меня, — возражает шадхар.

И, черт возьми, он прав. Он все чаще ловит меня на каких-то несоответствиях, а мне все сложнее придумывать оправдания.

— Я была не в себе, — вру я. — Поэтому мне привозили капли из города от местного аптекаря.

Кайан поднимает с пола пузырек, обернутый в толстый слой фиолетового плетения, и прячет его в карман.

— Так там есть аптекарь? Странно, что вашей матери еще удавалось продавать там лекарства, — говорит шадхар.

— Она делала редкие и сложные вещи, — отвечаю я, точно зная, что права. — Вы же сами видели, что у нее были нечастые, но недешевые заказы.

— За которые тем не менее платили хорошо если треть стоимости, — усмехается Кайан. — И ведь не простой женщине — графине.

Я сжимаю платье пальцами и чуть ли не скриплю зубами.

— Если вы хотите указать на то, как она низко пала для своего статуса, и на то, что репутация семьи Торн загублена, вспомните про моего отчима, который растоптал гордость моей матери! — выпаливаю я.

Кайан замолкает, словно не ожидал от меня этой отповеди. Он откашливается и качает головой.

— Неара Торн, — вздыхает он, — лично мне глубоко плевать на титулы и регалии. Я считаю, что высокомерие и малодушие портят репутацию в разы сильнее, чем честный труд. Я всего лишь хотел намекнуть вам, что если вы планируете продавать ваши лекарства в городе, как вы мне уже не раз говорили, то вам нужно быть готовой к тому, что просто не будет.

— Отвоевывать свое место под солнцем никогда не бывает просто, — замечаю я. — А если возвращаться к тому пузырьку, то я скажу вам так. Я пила капли каждый день. В определенное время. И в тот день тоже выпила привычную дозу. Но мне показался запах слишком резким и приторным. Понимание, что что-то не так пришло чуть позже, когда мне стало нестерпимо душно.

Меня снова передернуло от слишком яркого воспоминания, но я определенно уже начинаю приходить в себя.

— А потом все как будто происходило во сне, — говорю я. — Я не возражала, не сопротивлялась, когда появились стражи и обвинили меня. В себя я пришла уже на заседании. Ну а что было дальше — вы и так знаете.

Кайан молчит и спускает с пальцев еще одно плетение. Я замечаю, как он морщится и на миг задерживает дыхание. Все вокруг покрывается мелкой оранжевой сеткой, которая гаснет через долю секунды.

— Что ж… В комнате действительно не было никаких магических воздействий, — делает вывод он. — А содержимое пузырька надо проверить.

— Может, это сделать мне? — предлагаю я.

— И вы думаете, что ваши выводы учтет суд? — он смотрит на меня, а мне остается только покачать головой. — Поэтому я отправлю доверенным людям в город. Анализ будет через несколько дней. Надеюсь, мне не нужно напоминать вам, что стоит быть осторожной?

И что-то в его голосе неуловимо меняется. Он не требует, не запрещает, не наказывает. И даже не просит. Я чувствую, что это его искреннее желание, не связанное с наказанием или жаждой контроля. Это потребность в моей безопасности.

— Конечно, ноар Рад’Исент. Я очень постараюсь.

— Кстати, кажется, после возвращения вы перестали пить эти капли?