Глава 39

Мы сначала даже не сразу понимаем, что произошло. Кайан намного медленнее, чем в горячем источнике, но все же гораздо быстрее, чем я, вскочил на ноги и занял боевую стойку. Я даже уверена, что он готов использовать магию, несмотря на ту боль, что изводит его.

Но сражаться необходимости нет: на потолке появляется сначала прямоугольник тусклого света, а потом оттуда «выпадает» лестница. Она с глухим стуком опускается на каменный пол.

— А-а-апхчи! — раздается в тишине.

— Бродяга? — удивленно спрашиваю я. — Бродяга!

— Хозяйка? Оно само! — слышится привычная отговорка енота.

— У тебя «само» происходит даже там, где специально захочешь сделать — не получится, — раздраженно говорит Кайан и поднимается по лестнице.

Он упирается в плиту, думая, что придется поднимать ее с силой, но она поддается легко и отходит в сторону на хорошо смазанных полозьях. В появившийся проем засовывает нос Бродяга.

— А чего это вы тут? Прячетесь?

После всех переживаний я не могу сдержать нервного смеха.

— Конечно, Бродяга, — говорю я. — А ты все испортил.

Я поднимаюсь по лестнице следом за шадхаром. Он протягивает мне руку и помогает выбраться наружу. В оранжерее тоже нет света, поэтому все вокруг видится темными очертаниями на сером фоне. Но это уже гораздо больше, чем темнота подвала.

Мы в той части оранжереи, что Бенджи уже успел отремонтировать, рядом с кадкой с сонной лозой, почти у самой стены.

— Как ты открыл люк? — спрашивает енота шадхар.

— Я же сказал! Оно само! — обиженно возмущается енот.

— Показывай, что ты сделал перед этим, — продолжает наседать Кайан. — И не заставляй угрожать тебе превращением в воротник.

— Ладно-ладно! Что ты сразу начинаешь?

Зверек семенит в угол, а потом хватается лапками за металлическую решетку, которая валяется на полу.

— Вот! Эта штука мешала мне добраться до моей за… — говорит Бродяга. — Я делал стратегические запасы провианта на случай, если тот с тростью перестанет привозить еду. На всех!

Ну конечно! На всех он делал. Поэтому пришел так поздно сюда есть.

— Марта отказалась кормить на ночь? — уточняю я.

Енот фыркает, но не спорит.

— Показывай, — настаивает шадхар.

Он подходит следом за Бродягой к углублению в полу, которое мы посчитали простым сливом. Кайан присаживается и заглядывает в темное углубление.

— Граф Торн в оранжерее продумал не только удобство, но и эстетику, — говорит Кайан. — Чтобы ничего из инженерных конструкций не мешало и не портило внешний вид. Рычаг для открывания входа в подпол закрыть решеткой, чтобы визуально выглядел как просто слив? Гениально.

Он нажимает что-то, и плита возвращается на место.

— Эй! Ты мою заначку… Стратегические запасы в смысле, не трогай! — Бродяга кидается к шадхару, но тот успевает поймать енота.

— Да не трогал я твои яйца, — произносит Кайан со смешком. — Но на твоем месте не стал бы их здесь хранить, раз уж они тебе так дороги.

Я тоже не могу сдержаться и прикрываю ладонью рот, чтобы не засмеяться. Шадхар умеет шутить? Или это следствие его головной боли?

В этот момент со стороны кабинета появляется свет. Шадхар делает нам знак молчать и прятаться. Я беру в руку какую-то доску из тех, что Бенджи использовал в ремонте.

Мы все замираем. Сердце бьется у горла. Но ничего больше не слышно, кроме приближающихся шагов. Мог ли кто-то чужой проникнуть в дом? А если да, то что сейчас с Бенджи и Мартой?

Сначала появляется тень, а потом в оранжерею входит Рейнар с магическими огоньками.

Я щурюсь от света и подношу ладонь, чтобы прикрыться. Де Вольф входит сначала с левой рукой, поднятой в готовности атаковать, но, видя нас, расслабляется, и на его губах появляется коронная усмешка.

— Марта мне все уши прожужжала тем, что вы давно ушли, не вернулись… Я уж думал отправляться вас искать, — говорит он, надевая перчатку, но я успеваю заметить, как изъедена шрамами его рука. — Даже спрашивать не буду, чем вы занимались. По вам и так заметно.

Я краснею, когда оглядываю наш внешний вид: взъерошенные, одетые кое-как, да еще и моя сорочка у меня в руке.

— Каждый думает в меру своей испорченности, — бухчу я.

— Ох, неара Торн, если бы я думал в меру своей испорченности, то… Впрочем, вы слишком юны, чтобы это знать, — поддевает он, и мне очень хочется кинуть в него ближайшей кадкой.

— Мне кажется, вы переоцениваете свою фантазию, ноар де Вольф, — парирую я. — Я в лабораторию за лекарством, шадхар Рад’Исент. И вам советую тоже поторопиться, головную боль терпеть нельзя.

Я вздергиваю подбородок и прохожу мимо Рейнара, на несколько секунд забывая, что освещения в кабинете нет. Зато об этом не забывает де Вольф и пара его огоньков летит следом за мной.

— Прекрати смущать неару, Шип, — говорит Кайан. — Ты задержался.

— Кажется, милую Элис не так просто засмущать, — отвечает Рейнар. — А задержаться был повод.

Я думаю остановиться и послушать, но отбрасываю эту мысль и иду в лабораторию. Все, что мне нужно знать, Кайан расскажет мне сам. А остальное… Он дает мне право на секреты, я тоже не имею права отказывать ему в этом.

Последнее, что долетает до меня — это фраза «дальше тянуть некуда, пришел официальный ответ от совета арканов на письмо Крауга».

Выкинуть мысль о «любимом» отчиме из головы сложно, потому что она как будто проникает в меня и начинает прорастать обоснованной тревогой. Бродяга появляется рядом на табуретке, когда я рассматриваю все свои запасы.

— Ты невеселая, — говорит енот. — Неужели с шадхаром так скучно?

У меня вырывается смешок. Я опираюсь руками на столешницу и делаю длинный шумный выдох. Это был по-настоящему долгий день. И слишком насыщенный на эмоции — лучше бы было скучно.

— А Марта тут без вас извелась вся, — продолжает Бродяга. — Уж и так этого в маске уговаривала пойти вас искать, и сяк. Даже мальчишка сбежал вас искать.

— Бенджи? — я резко поднимаю голову. — Он вернулся? С ним все в порядке?

Енот отмахивается:

— Да недалеко, видно убежал. Вернулся и из конюшни своей носа не показывает.

Я с облегчением прикрываю глаза. Вот дурачок. У нас тут проблем куча, на территорию непонятно кто заходит. А если бы с ним что-то случилось? Я бы себя загрызла потом!

— А ты, значит, и не переживал вовсе?

— Я⁈ Да как же так, хозяйка? Я больше всех! Честное слово! Я же ваш этот… фахмиль…

Я разворачиваюсь к нему и качаю головой.

— Фамильярушка ты мой. Сходи к шкафу-леднику, принеси мне жира, который Марта вчера доставала и забраковала, — прошу я.

Енот удивленно хлопает своими глазками, а потом исчезает. Я поняла, что еще может помощь Кайану. Настойка — это хорошо. Но он слишком много эфира использовал. Да, он крепится, не показывает, но я уже привыкла замечать. И капельки испарины на его лбе, когда мы сидели на полу в подвале, я тоже заметила.

Мне нужен другой путь. Наружный. Снять спазм, охладить виски, расслабить мышцы шеи. Мигрень редко приходит одна — она тащит за собой каменный затылок, сжатые челюсти и желание убить весь мир. Последнее, правда, у шадхара есть и без мигрени.

Бродяга приносит жир, а сам исчезает. Наверное, пополнять запасы. Вряд ли из ледника он забрал только эту баночку.

Я топлю на водяной бане немного жира, добавляю в него вытяжку мяты и самую крошечную каплю сока ледяного шипа. С ним надо было быть осторожнее, я помнила замечание Кайана, что важно не переборщить.

Перемешиваю и даю остыть. Простейшее средство, которое должно помочь. Но сначала я проверяю смесь на внутренней стороне запястья. Холодок появляется почти сразу, но не расползается, не жжет и не вызывает онемения. Значит, можно использовать.

В кабинете голоса стихают сразу, как только я вхожу.

Кайан стоит у стола. На первый взгляд — собранный, но если присмотреться — окаменевший от сдерживаемой боли и усталости. А еще, кажется, злости.

На столе — два стакана и открытая бутылка. Ах, как не аристократично, но как красноречиво показывает сложность ситуации.

Рейнар сидит в кресле у камина и вертел в пальцах трость. Полная противоположность. Но тоже только на первый взгляд. Мне хватает пары секунд, чтобы присмотревшись заметить напряженную линию челюсти, где ее не скрывает маска, и нервно сжимающуюся и разжимающуюся правую руку без перчатки.

— Выпейте, шадхар, — я ставлю на стол пузырек.

— Сегодня уже пил.

— А потом делали все, чтобы боль вернулась. Да и… Времени уже прошло достаточно, — возражаю я.

— Я справлюсь.

Коротко. Без эмоций. Просто потому что ему было тяжело и говорить, и спорить — я знала, что такое мигрени.

— Я не сомневаюсь, — каваю я. — Но если с вами что-то случится, мне придется командовать Рейнаром.

— О, — оживляется де Вольф. — А вот это было бы любопытно. Я даже готов забрать у Когтя его лекарство.

Кайан медленно поворачивает к нему голову.

— Шип.

Всего одно слово, но в нем столько предупреждения, что даже я бы на месте Рейнара задумалась. Рейнару, конечно, плевать. Он только улыбается шире.

— Что? Я всего лишь говорю, что неара Торн удивительно быстро разобралась, как здесь все устроено. Лекарства, оранжерея, трубы, подпол, шадхары…

— Рейнар, — голос Кайана становится ниже.

— Молчу, — поднимает руки де Вольф. — Но ей все же очень стоит съездить в Гримспорт — с лекарствами там в самом деле отвратительная ситуация.

Я перевожу взгляд на Кайана.

— Все же стоит съездить? Что это значит?

Кайан наполняет стоящий рядом бокал содержимым бутылки, по виду смахивающим, на виски, и опрокидывает в себя. Ну нет… Этим он себя точно не вылечит.

— Ничего не значит, — отрезает он.

Рейнар хмыкает.

— Конечно. Совсем ничего. Просто город, люди, болезни, спрос, деньги, слухи, письмо Крауга, официальный ответ Совета…

— Шип.

На этот раз в голосе Кайана уже откровенное рычание.

— Не сейчас, неара Торн, — теперь уже рычание в мою сторону.

С одной стороны я его понимаю — он устал, и мучающая его боль мешает думать и лишает терпения. Но мне кажется, что все гораздо серьезнее, чем Кайан хочет показать.

— Почему?

— Потому что сейчас вы устали, замерзли, едва не провалились в подпол, а до этого чуть не утонули в технологическом колодце.

— Но вы спасли.

— И сейчас вы идете спать.

Я вижу, как дрожит жилка у его виска, как он слишком ровно держит спину, как пальцы сильнее сжимаются на стакане. Ладно.

— Тогда выпейте лекарство, — ставлю я свое условие. — Сейчас.

Рейнар тихо фыркает, но благоразумно молчит.

Кайан несколько секунд смотрит на меня так, будто решает, спорить или нет. Потом все же открывает флакон и выпивает.

— Доброй ночи, ноар Рад’Исент, — я демонстративно делаю книксен и собираюсь выйти. — И вам, ноар де Вольф.

— Стойте, — звучит голос Кайана, и я замираю как вкопанная. — Это ваше, возьмите.

Он переставляет с полки шкафа на стол мою эфиролитовю лампу и зажигает ее. Я смотрю на светящийся внутри камень и не могу понять, что на самом деле чувствую: радость от того, что мне не придется страдать от темноты, благодарность, что Кайан подумал о том, о чем мне даже мысль не пришла, или переживание о цветке, который пока что казался единственным вариантом для лечения проблемы шадхара.

— А как же…

— Я позаботился о нем, — серьезно произносит Кайан.

Киваю, беру лампу и ухожу к себе. Но не сразу ложусь спать — жду, когда услышу, как захлопнется дверь в комнату шадхара.

* * *

Проходит часа полтора до того, как раздаются шаги по коридору. Неровные, время от времени перебивающиеся стуком трости. Рейнар. Один.

Я открываю дверь, выглядывая. Он ловит мой взгляд и улыбается. Вроде как обычно, но в глазах — усталость и горечь.

— Он невыносимо упрям, да? — спрашивает де Вольф. — Мне, наверное, надо было уже привыкнуть за столько лет. Но я все еще удивляюсь и пытаюсь спорить. Но, должен признать, Элис, что к вам он прислушивается больше всех.

— Просто потому, что я тоже упряма, — вздыхаю я, перехватывая углы шали.

— Нет, — он качает головой. — Возможно, он просто встретил кого-то сильнее него. И я не про физическую силу, Элис. И его главная трагедия сейчас в том, что он не знает, как это чудо защитить.

Я растерянно поднимаю брови, не понимая, о чем он.

— Кайан в кабинете, — последнее, что произносит Рейнар, скрываясь в комнате напротив.

Это намек, я поняла. Как и то, что ему не стало лучше, как я и предполагала. Я возвращаюсь и беру со столика баночку. Нужно ли было отдать сразу? Возможно. Но вероятности, что он сам помазал бы себе виски, да еще и в присутствии Рейнара, почти ноль целых, ноль десятых. Да и мазать одни виски было почти бессмысленно: спазм сидит глубже, в шее и между лопатками.

Поэтому я захватываю свою лампу и оставляю Бродягу спать в кровати одного, а сама спускаюсь на первый этаж. Свет медленно разгоняет мрак оживающего, но все еще тоскующего дома. Я механически избегаю скрипучую ступеньку, обхожу пару мест, на которых можно было бы споткнуться, и понимаю, что этот особняк удивительно быстро стал ощущаться мне домом.

Сложно понять, то ли я обжилась, то ли эмоции Элис так глубоко проникают в меня. Но мне очень хочется, чтобы когда все с Краугом разрешится, я смогла бы здесь жить.

«И не одна», — договаривает мое подсознание, но я гоню эту мысль прочь. Потому что вот как раз эта часть кажется совсем несбыточной.

В дверь кабинета я все же стучусь. Могла бы войти и без стука — в конце концов, это мой дом, — но почему-то сейчас эта тонкая граница кажется важной.

— Элис, — он поднимает голову от бумаг. — Ты должна уже спать.

— Давай не будем, — качаю головой. — Можно сколько угодно говорить, что я должна и не должна делать. Я все равно буду делать то, что считаю нужным. И сейчас я считаю, что тебе нужна помощь.

Кайан морщится и откидывается на спинку кресла. Он поднимает руку, чтобы зажечь над ним магические сопровождающие. Его пальцы сводит судорогой, и вместо этого шадхар прикрывает глаза ладонью.

— Мне нужна не помощь, мне нужно время, — говорит он.

Я обхожу стол и ставлю лампу на подоконник, а баночку с мазью открываю и кладу на стол.

— Которого у нас нет. Поэтому тебе нужна помощь, — я подцепляю мазь двумя пальцами и растираю между ладонями.

Аромат мяты тут же наполняет кабинет, а кожу начинает немного покалывать. Шадхар прищуривается и напрягается, глядя как я подхожу к нему сбоку.

— Что это? — он останавливает мои руки, когда я тянусь к его вискам.

— Не флирт и не попытка соблазнить, — я смотрю в его уставшее лицо. — Если тебя это все еще волнует.

Он наконец-то понимает, что нет смысла сдерживаться и прятаться.

— Могла оставить мне раньше и сказать, что с этим делать, — он не отпускает моих рук, но держит очень аккуратно, боясь причинить боль.

— И ты бы сделал, Кайан? Скажи мне честно. Или как обычно остался бы на своем «я справлюсь»?

Он не дает мне ответа, и это уже само по себе показательно. Я все же дотягиваюсь до его лица и касаюсь висков. Кайан прикрывает глаза и шумно выдыхает.

Массирую легонько его виски, спускаюсь чуть ниже, слегка надавливая на напряженные жевательные мышцы, а потом расправляю пальцы и с чуть большим нажимом поднимаюсь вверх. С губ Кайана срывается неожиданный стон облегчения.

Этого мало. Вся проблема не тут, она — в спине и шее.

— Расстегни рубашку, — говорю я.

Он медленно, нехотя открывает глаза, а между бровей появляется глубокая вертикальная складка.

— Мне сделать это самой? — спрашиваю я.

Глаза на мгновение приобретают цвет расплавленного золота, но Кайан быстро берет себя в руки. Мы оба понимаем, что какими бы ни были мои изначальные мотивы, если снимать с него рубашку буду я…

— Нет, — хрипло отвечает он.

Я отстраняюсь и набираю еще мази из баночки, разогревая ее между ладонями. Он ослабляет завязки и кладет локти на стол, переплетая пальцы. Встаю за его спиной, мизинцем отвожу воротничок рубашки и кладу руки на основание шеи шадхара.

Под пальцами не мышцы — огненный камень! Как он вообще еще умудрялся двигаться?

— Расслабься, — шепчу я, чуть усиливая нажим и разминая плечи.

— Ты требуешь почти невозможного, — усмехается Кайан.

Я медленно продавливаю линию у основания черепа, потом ниже, к шее.

— Ты как струна, — тихо говорю я, скользя пальцами по разгоряченной коже. — Если дотронуться — зазвенишь и поранишь.

— Я всегда такой, — отвечает он, но голос севший, низкий.

— Еще бы… Сколько тебя мучают эти боли? — с укором произношу я.

Мне приходится наклониться ближе, чтобы дотянуться до центра его лопаток. Запах мяты мешается с его собственным — горьковатым дымом и хвоей, но аркан под моими пальцами начинает медленно сдаваться, миллиметр за миллиметром.

Несовершенный, мучимый этим несовершенством. Но при этом остающийся идеалистом, как бы ни пытался убедить себя в обратном. Я понимаю, что шадхар несет какой-то груз прошлого, который он не хочет ни с кем делить только потому, что наказывает себя этим.

Господи, Кайан, что же тебя гложет?

Дыхание шадхара становится медленнее, спокойнее. Я разминаю плечи, веду ладонями вверх, к затылку, запуская пальцы в волосы у самого их края. Кайан запрокидывает голову — доверчиво, и это почему-то пугает больше, чем если бы он схватил меня за запястья.

Я работаю молча. Медленно. Почти ласково, хотя самой себе боюсь признаться в этой ласке.

— Спасибо, — произносит шадхар, когда я заканчиваю, просто опуская ладони на его плечи.

Я уже собираюсь отойти, но он накрывает мои руки своими и легко сжимает. Кайан поворачивает голову и смотрит на меня снизу вверх.

— Элис, — практически одними губами выдыхает он.

Его глаза холодного голубого цвета. В них не огненное золото арканов, а чистая человеческая благодарность, смешанная с нежностью, желанием прижать к себе не в порыве страсти, а из-за глубокого душевного притяжения.

И я на несколько ударов сердца замираю, пораженная той смесью чувств, которая сейчас плещется и во мне.

Вроде взрослая тетка, чего только ни видела, с кем только ни общалась, в какой только заднице ни побывала. Я успела забыть, каково это, когда сердце трепещет. Успела разочароваться в мужиках, да и вообще в людях. А сейчас… Все как впервые. Хотя чему тут удивляться, если Элис восемнадцать.

И страшнее всего не то, что я хочу его. С этим как раз все понятно и до обидного физиологично. Страшнее другое: мне хочется, чтобы ему больше не было больно. Чтобы он спал. Чтобы он ел. Чтобы перестал держать весь мир на сломанных плечах и позволил остаться рядом.

Глупо отрицать то, что я понимаю в этот момент.

Влюбилась.