Глава 41

Я лишаюсь дара речи. Оправдываться глупо, как и убеждать ее, что между мной и шадхаром ничего нет, потому что есть, и я не готова от этого отказываться.

— Марта…

— Я не спрашиваю, что там было, — перебивает она. — Это между вами, шадхаром и Хранительницей, если она сочтет нужным смотреть в ту сторону.

Я все еще не знаю, что ответить. Наверное, мне нужно было понять, что она не будет осуждать, учитывая, как она приняла новость о том, что я не Элис. Но все же я чувствую ответственность, как будто взяла чужой костюм поносить и могу его испортить…

— Между нами ничего не было, — все же говорю я.

— Я верю, — спокойно говорит Марта. — Но я видела то, что уже кидает очень большую тень на вашу репутацию. И, слава Хранительнице, это была я, а не кто-нибудь другой.

Я сжимаю пальцы на шали. Она права. Но как же все сложно!

— Послушайте меня. Я нянчила Элис с самого детства. Я видела, как она боялась громкого голоса, как краснела от случайного взгляда, как опускала голову, когда Крауг говорил ей гадости. Вы не она. И слава Хранительнице, что не она, — она складывает пальцы рук переплетающимися кольцами. — Но мир вокруг не знает этого и не должен узнать. Мир видит молодую неару, в доме которой живет сильный мужчина без родства и брака.

Она говорит все искренне, без упрека и попытки поучать. Просто говорит то, что ее беспокоит, то, что она видит. Марта берет мои руки в свои, сухие, теплые, шершавые от работы.

— Я не вправе читать вам проповеди. Вы взрослая душа, я же вижу. Но я скажу как женщина женщине: если шадхар Рад’Исент вам дорог, берегите не только себя. Берегите и его.

Я замираю, освобождаю руку и с благодарностью обнимаю ее. За мудрость, за понимание, за умение поддержать, несмотря на то, что она сама бы не одобрила.

— Я тоже боюсь за него, Марта.

Она отстраняется, грустно улыбается и поправляет мне шаль на плечах.

— Сердце упрямо и непокорно. Но репутация у женщины в этом мире хрупче стекла. Разбить ее может кто угодно, а вот склеивать придется вам.

— Марта, поедешь со мной в Гримспорт?

Она хмурится, не понимая, о чем я.

— Зачем? И вам туда зачем, пока шадхар не доказал вашу невиновность?

— Как раз потому, что надо склеивать репутацию, которую Крауг уже основательно успел попортить, — вздыхаю я. — Идем ко мне, мне в любом случае надо подготовиться.

Мы поднимаемся в мою спальню, и по пути я ей рассказываю про жалобу отчима, про то, что мне с ним предстоит встретиться, и как шадхара пытаются убрать.

— Я все поняла, — говорит Марта, открывая двери шкафа с моими реанимированными платьями. — Когда вы поедете на встречу, вам надо выглядеть не как измученная условиями и требованиями шадхара девушка, а как настоящая хозяйка Блан-на-Кара. И мы сейчас сделаем для этого все.

Марта выбирает темно-зеленое платье из тех, что чудом пережили сырость. Оно простое, но хорошего кроя, с высоким воротом и узкими рукавами. Никакой девичьей воздушности и легкомысленных ленточек. Оно делает меня старше. Собраннее. Не похожей на фарфоровую девочку, которую можно забрать за руку и увести «под защиту».

Волосы Марта убирает так, что коса превращается в аккуратную корону вокруг головы.

Я вижу в зеркале уже не того заморыша, которого видела в первые дни. Да, у меня все еще тени под глазами и усталый вид, все еще тонкие запястья и бледная кожа, но спина прямая, а во взгляде решимость.

Кайан и Рейнар ждут нас уже внизу. Шадхар останавливает на мне взгляд, немного удивленно, одобрительно и с той нежностью, которую позволяют себе только в минуты особой уязвимости.

«Я ненавижу себя за то, что тебе надо ехать». — «Я не одна. Ты рядом. Я справлюсь».

Марта уходит ненадолго — собраться самой. Зато Бродяга оказывается тут как тут.

— А я? — с перил свешивается Бродяга. — Я тоже еду.

— Нет! — мы с Кайаном отвечаем хором.

— То есть как это нет? Я семейный помощник. Фахмильяр. Фамильрян. Я свидетель, защитник и моральная поддержка! — настаивает енот.

— Ты остаешься, — отрезает шадхар.

Енот замирает и строит обиженную мордочку.

— Вот так всегда. Как «кто сыр стащил», так это Бродяга. Как ехать в город — оставайся дома. А как, когда хозяйка такая красивая едет? А если ее кто-то забрать решит?

Я улыбаюсь, присаживаюсь и глажу енота по голове.

— Кто-то должен охранять поместье, — говорю я. — К тому же ноар Рад’Исент точно не позволит меня никому забрать. А ты защитить Блан-на-Кар сможешь?

Он тут же расправляет плечи, поднимает передние лапки и гордо заявляет:

— Это да. Это я могу. Я грозный.

— Особенно для кладовой, — замечает Кайан. — И как ответственного за поместье я тебя предупреждаю, что если ты исчезнешь из дома, я лично буду считать это дезертирством.

Бродяга показывает ему язык и исчезает.

Когда мы выходим во двор, экипаж уже стоит у крыльца. Оседланный Оникс нетерпеливо перебирает ногами рядом, недовольно фыркает и косится на всех так, будто это мы задерживаем его личную важную поездку.

Бенджи проверяет упряжь и старательно не смотрит в мою сторону. Странно. Обычно он первым замечает меня. Краснеет, улыбается, начинает суетиться. Сейчас как будто намеренно делает вид, что очень сильно занят.

— Здравствуй, Бенджи, — говорю я.

Он замирает. Потом все же оборачивается, стаскивает шапку и кланяется.

— Доброе утро, госпожа Элис, — он бросает на меня очень короткий взгляд, и все же краснеет.

— Ты… хорошо себя чувствуешь? — спрашиваю я.

Бенджи кивает и смотрит мимо меня. На Кайана, который спускается с крыльца, натягивая перчатку. Паренек сжимает шапку в руках.

— Я могу поехать с вами, — вдруг говорит он.

— Что? — я удивленно моргаю.

— В город, — быстро добавляет он. — Могу на козлах. Или сзади. Или рядом верхом. Как скажете.

Кайан останавливается в двух шагах от нас.

— Нет, — отвечает он раньше меня.

Бенджи хмурится и вскидывает голову:

— Я спрашивал госпожу Элис.

Кайан смотрит на него сверху вниз, как на щенка, который решил гавкнуть на огромного служебного пса.

— Неара Торн едет не на прогулку, — произносит он. — Ты останешься в поместье. С Бродягой.

Кажется, что-то идет не так, потому что паренек продолжает смотреть на шадхара слишком дерзко.

— Бенджи, правда, так будет лучше, — говорю я мягче, касаясь рукава паренька. — Я буду в безопасности с ноаром Рад’Исентом. И Марта за мной просмотрит.

Он сглатывает, переводит на меня взгляд и, сцепив зубы, несколько мгновений молчит. А потом решительно выдает:

— Если вам когда-нибудь понадобится помощь… настоящая помощь… вы только скажите. Я все сделаю.

— Я знаю, — я пытаюсь его успокоить.

Совершенно не понимаю, что с ним. Так сильно волнуется, что мы едем в город? Или просто сам хочет в город?

— Тебе что-то надо передать родителям?

Бенджи отводит взгляд и мотает головой.

— Все готово, — произносит он. — Мне нужно в оранжерею. Там… Верхние рамы после ночного ветра могли разойтись.

Паренек практически убегает как раз перед тем, как к нам подходят Марта и Рейнар. Экономка хмуро провожает его взглядом, а потом кивает Кайану.

Рейнар забирается на место кучера, а шадхар помогает сесть в экипаж сначала Марте, потом мне. Дверца закрывается. Шадхар запрыгивает на Оникса. Раздается шелчок вожжей, и экипаж рывком трогается с места.

* * *

За окном меняется пейзаж. Лес редеет, дорога становится шире и грязнее. В воздухе появляется запах моря, дыма, рыбы и мокрых канатов. Гримспорт встречает нас шумом еще до того, как мы въезжаем на первую мощеную улицу.

Потом колеса грохочут по булыжникам, раздаются крики мальчишек-разносчиков, до слуха доносится крик возмущенной бабки.

Город оказывается тесным, серым и живым. Люди оборачиваются на экипаж. Сначала просто из любопытства. Потом кто-то узнает Рейнара. Кто-то замечает Кайана на черном Ониксе.

Марта чуть касается моей руки, возвращая мыслями к настоящему, которое мне не сказать, что по душе. Я отстраняюсь от окошка, разглаживая складки юбки.

— Постарайтесь слишком сильно не показывать, что вы впервые в Гримспорте, — произносит экономка.

— Но ведь и Элис не особо часто здесь бывала, — возражаю я.

— Нечасто, — соглашается Марта. — Вести себя, как Элис, я даже не пытаюсь просить.

А я даже не пытаюсь сдержать улыбку. Но слова Марты действуют: напряжение чуть спадает, и дышать становится легче.

Дом городского писаря, где назначил встречу Крауг, стоит недалеко от площади. Небольшой, добротный, с выскобленной до темноты дверью и окнами. Экипаж останавливается у самого крыльца. Кайан спешивается и открывает дверь, помогая выйти мне и Марте. Холодно, как и положено лицу при исполнении.

Только я даже сквозь кожаную перчатку чувствую раз его пальцев и то, как шадхар чуть дольше задержал прикосновение. «Я рядом, — говорит его молчание. — Только позови».

Он стучит в дверь, сообщает лакею, что мы прибыли, и нас впускают в небольшой темный холл, пропахший старым деревом, пыльной бумагой и геранью. Всегда ненавидела этот клоповый запах.

В маленьком помещении тут же становится тесно: я, Марта, Кайан, который старательно прикрывает меня своим телом, но делает это нарочито небрежно, последним входит Рейнар. Тесно. Но пока все они рядом, мне легче бороться с накатывающим волнением, от которого крутит живот.

Из кабинета к нам выходит писарь. Сухой, длинный, серый человек, похожий на перо, которое слишком долго макали в кислые чернила. Случай, когда внешность соответствует профессии.

— Неара Торн, — кланяется он. — Ноар Крауг ожидает в малой комнате. Он просил о беседе без постороннего давления.

Кайан делает резкий шаг в сторону, писарь бледнеет, но я незаметно касаюсь его ладони и выхожу из-за его спины.

— Разумеется, — говорю я.

— Шадхар Рад’Исент, — чуть заикаясь произносит писарь, — ноар Крауг особо указал…

— Ноара Марта войдет с неарой Торн, — спокойно говорит Кайан. — Дверь останется приоткрытой. Ноар де Вольф останется здесь, я буду снаружи. Если ноара Крауга это не устраивает, встреча не состоится, а в ответ Совету я впишу, что отчим подозреваемой пытался добиться разговора с молодой незамужней девушкой за закрытой дверью, не находясь с кей в кровном родстве.

Писарь сглатывает.

— Полагаю… это возможно.

— Это не просто возможно, так полагается, — припечатывает Марта.

И почему-то именно от ее голоса писарь бледнеет еще сильнее. Впрочем, я бы тоже не стала с ней спорить, пока у нее такое выражение лица.

Писарь проводит нас в «малую комнату», которая по сравнению с передней выглядит как большая. Круглое пространство с большим окном и несколькими дверями по периметру. Своего камина в комнате нет, поэтому тут свежо. Зато светло, насколько это может быть пасмурным днем и не пахнет геранью.

«Любимый» отчим встает из одного из кресел, стоящих вокруг стола в центре комнаты, а на лице его столько заботы и сочувствия, что меня начинает тошнить. Хотя, может, тошнит меня просто от вида Крауга.

— Элис, дитя мое…

Я останавливаюсь посреди комнаты и очень хочу хлопнуть себя по лбу рукой с причитанием: «Не верю!» Но приходится держать лицо. Мне помогает только то, что я старательно утыкаюсь взглядом в пол, изображая из себя благопристойную девицу. Интересно, меня надолго хватит?

— Ноара Марта, — в голосе Крауга слышится скрежет раздражения. — Как неожиданно.

— Неожиданности случаются, ноар Крауг, — спокойно отвечает она. — Особенно когда кто-то полагает, что молодая незамужняя девушка должна встречаться с мужчиной наедине.

Марта ему еще не простила то, как демонстративно он уволил ее, и сейчас жаждет расплаты.

— Я отчим неары Торн, — возражает Крауг.

— Бывший муж ее матери, — уточняет Марта. — И эта степень отношений требует непременного соблюдения приличий, раз уж мы говорим о репутации госпожи Элис.

В комнате становится так тихо, что я слышу, как за окном кричит чайка. А еще, кажется, как скрипят зубы Крауга.

— Вижу, Блан-на-Кар снова полон верных слуг.

— И это, должно быть, очень вас огорчает, — не выдерживаю я.

Он переводит взгляд на меня и внимательно следит, пока я сажусь в кресло напротив. Марта устраивается в углу с корзинкой. Дверь остается открытой. За ней слышен стук трости Рейнара, который как будто намеренно не останавливается ни на секунду.

— Ноар Крауг, — говорю я. — Вы требовали встречи.

Отчим медленно опускается обратно, оказываясь со мной на одном уровне, и снова пробует завести свою пластинку:

— Милая моя, ты выглядишь такой уставшей. Я не должен был допускать, чтобы ты проходила через все это. Ты не должна была оставаться в том доме одна с этим… арканом.

Ну так ты и сделал все, чтобы Элис через это все не прошла. Живой. Увы, я должна его разочаровать.

— Шадхар Рад’Исент расследует дело, — пожимаю плечами я.

— Шадхар Рад’Исент использует тебя, — тихо говорит Крауг. — Как все они используют слабых и беззащитных. Сегодня он решил, что ты полезна. Завтра решит, что удобнее признать тебя виновной. Ты ведь не знаешь таких, как он, Элис. Не знаешь, как они ломают тех, кто оказался в их власти.

Я пересаживаюсь чуть глубже в кресло и откидываюсь на спинку.

— Вас ломали?

— Что? — вскидывается он испуганно.

— Арканы. Вас ломали? — повторяю я.

Он, кажется, не знает, куда деть взгляд, потому что его глаза перескакивают с меня на ковер, потом на окно, на Марту, потом снова на меня.

— Ты задаешь странные вопросы, — наконец, находится Крауг.

— Просто пытаюсь понять причины вашей эмпатии.

Марта в углу закашливается. Крауг морщится, но решает отмахнуться от моих слов, как от неприятной мошки.

— Ты слишком молода, чтобы понимать, какое пятно уже ложится на твое имя. Одинокая девушка в разоренном поместье. Главный шадхар живет под той же крышей.

— И, конечно, вы старательно пытались обелить мое имя и препятствовать этим слухам? — спрашиваю я.

Крауг не выдерживает. Встает и подходит к столику у окна, на котором уже стоит чайничек и две чашки.

— Милая моя, людям достаточно лишь дать повод, и что бы потом ни говорил…

Он берет чайник, наливает в чашку чай. Руки чуть дрожат. Еще бы с его образом жизни-то.

Я не отвечаю на его слабую отговорку и очень внимательно слежу за действиями. Ничего подозрительного — все одинаково в обе чашки.

— Помнишь, как твоя матушка говорила? Горячий чай помогает в самые темные моменты.

— Мама много что говорила.

— Да, — Крауг театрально вздыхает. — Она бы не хотела видеть тебя в таком положении, Элис. Под следствием. Под надзором мужчины, который не знает жалости. Среди долгов и разрухи.

Среди долгов, которые он же ей и создал. Человек, который по-настоящему не знает жалости.

Крауг ставит чашку передо мной. Потом, словно спохватившись, достает из внутреннего кармана маленький темный пузырек.

— Надеюсь, ты не забывала все это время пить свои капли? — спрашивает он почти ласково. — Я сегодня специально ради тебя зашел к аптекарю.

Я неимоверным усилием останавливаю себя от того, чтобы вцепиться ногтями в лицо этого му… мужика с видом заботливого дядюшки и сеточкой капилляров на носу.

Запах ударяет мгновенно. Сонная лоза. Лаванда. И за этим — горькая, приторная нота, от которой мои пальцы сами собой сжимаются на подлокотнике. Меня снова ведет о этого отвратительного воспоминания.

Я медленно выдыхаю. Крауг капает в чашку, даже капли не считает.

— Вот так, — говорит он. — Выпей, дитя мое. Мы поговорим спокойно.

— Конечно, ноар Крауг, — отвечаю я и берусь за чашку.

* * *

Я бросаю взгляд на пустой пузырек, который отчим положил рядом. Обхватываю губами край чашки и наклоняю ее, делай вид, что отпиваю. От этого запаха меня мутит — столько там гадости, что мне кажется, если я сделаю хоть один глоток, как я планировала для инсценировки, этого будет достаточно для хрупкого тела Элис.

И веди не побоялся даже при Марте. Думает, что экономка не поймет? Или не донесет? У меня даже закрадывается мысль, а не готовит ли он что-то нехорошее и для Марты.

Мне бы поменять чашки, да не прокатит — он все равно заметит, пить не станет. Можно прямо сейчас заявить во всеуслышание, что Крауг пытается меня отравить. Но если Кайан и Рейнар считают, что за ним кто-то стоит, то так можно порвать тонкую ниточку, и что тогда делать?

Нет, надо быть хитрее. Надо собрать доказательства, но оставить пути к отступлению и попытаться спровоцировать Крауга. А потом ждать и надеяться, что мы будем готовы.

Пить нельзя, но сделать вид — нужно. Глотаю вязкую слюну, борясь с тошнотой, почти непритворно судорожно вдыхаю.

— Милая, тебе нехорошо? — наигранно спрашивает Крауг.

Вижу, как Марта уже готова сорваться с места.

— Не будет ли вам так угодно, — тихо прошу я отчима, — открыть окно. Мне душно.

Даже для вида кладу руку на грудь. Крауг разве что только не расползается в улыбке, поднимается с места и отходит к окну. Я одним движением подтягиваю к себе пустой пузырек, прячу его в рукаве и, пока отчим еще не повернулся «случайно» роняю чашку.

Она падает на блюдце. Тонкий фарфор разлетается на осколки, а вонючий чай расплескивается по белоснежной скатерти. К моему неудовольствию на мое платье тоже попадает несколько капель, но зато нет чая — нечего пить, правда? Остается надеяться, что Крауг не подготовился к этому, захватив второй пузырек с отравой.

Отчим резко оборачивается на грохот.

— Ох, ноар Крауг, — грустно улыбаюсь я. — Так пальцы ослабли, что чашечку… не удержала.

Ноздри отчима хищно раздуваются, его кулаки сжимаются и разжимаются, как будто он пытается взять себя в руки.

— Я же говорил, — улыбка, которую он пытается натянуть на лицо то и дело сползает, — что тебе нужны успокоительные капли.

— Мне нужно, ноар Крауг, — спокойно отвечаю я, складывая осколки в уцелевшее блюдце, — понять, для чего все же вы меня сюда позвали.

Не ждал этого вопроса: наверное, считал, что и так все уже объяснил намеками. Но куда деваться, если вопрос у меня до сих пор остается?

— Я могу все уладить насчет этих обвинений и слухов, — тихо и медленно произносит он. — Совет не хочет громкого дела. Рад’Исент мешает многим. Твое заявление о том, что он давил на тебя, удерживал, принуждал к показаниям… смягчит твое положение. Я заберу тебя из поместья. А потом, когда все утихнет, я устрою твою судьбу.

— С давним знакомым, который ищет тихую и покорную супругу? — уточняю я.

— У всех свои запросы и потребности, Элис, — отвечает Крауг. — Он состоятельный человек и ему надо, чтобы его жена просто была покорной и молчаливой.

— Как я? — я соединяю кончики пальцев перед собой и чуть подаюсь вперед, опираясь локтями на колени. — Вы правда уверены, что я буду молчалива и покорна? Или вы рассчитываете, что он меня сломает? Ведь он тоже из таких людей?

Крауг моргает.

— Что?

Он меняется в лице. Кажется, до него начинает доходить. Крауг, наконец-то, смотрит со стороны на весь разговор, на все мои реплики, на тон, на то, что на столе нет пузырька, а чай так и остался не выпит.

— Кто ты такая? — спрашивает он.

— Неара Элис Торн, — пожимаю плечами. — Кем же мне еще быть? Или у вас, ноар Крауг, уже проблемы с узнаванием? Вот и Марта скажет, что я Элис.

— Моя падчерица плакала, если на нее повысить голос. Она краснела, если мужчина смотрел дольше положенного. Она не знала, где лежат счета, и боялась собственной тени. А ты… Ты сидишь здесь, смотришь мне в глаза и говоришь так, будто…

Я пожимаю плечами и поднимаюсь.

— Возвращение из-за грани, ноар Крауг, меняет людей, — произношу я, а Крауг бледнеет. — Жнец просил вам передать, что видит всё, Хранительница, что прощает не всё, а Айдарис взвешивает ваши поступки. Я в полном рассудке и могу свидетельствовать перед кем угодно, что шадхар Рад’Исент не делал ничего, что бросило бы тень на его благородство или преданность Совету.

Я разворачиваюсь, киваю Марте, которая тоже поднимается со своего места.

— Ты пожалеешь, — летит мне вслед.

— Возможно, — я останавливаюсь, но даже не оборачиваюсь.

— Ты думаешь, Рад’Исент спасет тебя? — ярость дрожит в его слишком громком голосе. — Девочка, он не может спасти даже себя. Неужели ты не видишь, что Совет держит его на поводке? От него все равно избавятся.

Мы выходим, а Рейнар входит.

— Это можно считать частным мнением или угрозой Главному шадхару Альэртеи? — раздается его голос за моей спиной.

Кажется, Крауга теперь ждет иной разговор, а меня — небольшая передышка.

Мы благодарим писца за гостеприимтство, а сами выходим на улицу. Я хочу как можно быстрее увидеть Кайана, чтобы убедиться, что с ним все в порядке и отдать новый пузырек. Спускаюсь с крыльца, оглядываюсь.

Кайана нет.