глава тринадцатая
Тень Ходынки и ледяной приют
Москва ожидала привычного: гор стопок эмалированных кружек с царским вензелем, бесплатных кулей с пряниками и рек дешевой водки на Ходынском поле. Традиция требовала «народного пира», который в прошлой реальности обернулся кровавой давкой. Но Георгий помнил историю слишком хорошо.
— Никаких подарков. Никакой Ходынки, — отрезал он, когда московский генерал-губернатор принес план торжеств. — Мы не будем кормить народ объедками со стола коронации. Деньги, выделенные на «угощение», направить на строительство двух новых госпиталей в рабочих кварталах Москвы.
Толпа, лишенная привычного зрелища, была озадачена. Но вместо хмельного разгула и смертей Москва увидела суровый, деловой уход императора. Сразу после церковных обрядов, не задерживаясь на балы, императорский поезд взял курс обратно на Петербург. Георгию не нужны были танцы — ему нужны были рычаги управления, которые остались в столице.
Возвращение в Петербург ознаменовалось первым серьезным внутрисемейным столкновением. Зимний дворец не мог вместить двух хозяек. Чтобы Георгий мог начать работать, ему нужно было очистить пространство от призраков прошлого.
Встреча с Александрой Федоровной (Аликс) состоялась в её личных покоях. Комната была погружена в полумрак, пахло тяжелым ладаном и аптечными каплями. Аликс сидела в кресле, окруженная четырьмя дочерьми, которые жались к матери, как испуганные птицы.
— Аликс, — Георгий старался говорить мягко, но в его голосе звенел металл. — Тебе и девочкам нужен покой. Петербург сейчас превратится в гудящий улей. Реформы, визиты иностранных инженеров, бесконечный шум… Это не пойдет на пользу твоему… положению.
Он намеренно сделал паузу на слове «положение», напоминая о её мнимой беременности.
— Я прошу тебя переехать в Александровский дворец Царского Села. Там воздух чище, там Ники был счастлив. Весь дворец будет в твоем распоряжении. Но Зимний… Зимний должен стать центром управления империей.
Реакция была мгновенной и разрушительной. Аликс вскочила, её лицо, бледное до синевы, исказилось от ярости и отчаяния.
— Ты выгоняешь нас?! — её голос сорвался на крик, переходящий в ультразвук. — Ты едва успел надеть корону моего мужа и уже выбрасываешь его вдову и детей на улицу?! Ты боишься нас? Боишься моего сына, который еще не родился, но уже имеет больше прав на этот трон, чем ты, американский узурпатор?!
Она зашлась в судорожных рыданиях, хватаясь за живот и падая обратно в кресло. Дочери заплакали в унисон, создавая невыносимую какофонию горя и обиды.
Позиция Аликс: Она видела в этом переезде не заботу, а ссылку. Уйти из Зимнего — значит признать себя «бывшей».
Реакция Георгия: Он стоял неподвижно, глядя на эту сцену с тяжелым чувством. Ему было жаль её как женщину, потерявшую мужа, но как политик он понимал: Аликс в Зимнем — это постоянный источник интриг и штаб оппозиции.
— Это не обсуждение, Аликс. Это решение, — отчеканил он, когда первый приступ истерики утих. — Поезд будет подан завтра утром. Вещи будут перевезены со всем почтением. Но завтра к полудню ты должна быть в Царском Селе.
Он развернулся и вышел, оставив за спиной крики, которые еще долго эхом раздавались в коридорах дворца.
Позже, в кабинете, Виктория подошла к нему и положила руки на напряженные плечи.
— Ты был жесток, Жорж. Весь Петербург завтра будет шептаться о том, как «злой царь» обидел сирот.
— Пусть шепчутся, Тория. У меня нет времени быть «добрым». Нам нужно разворачивать штаб. Завтра сюда приедут первые представители American Locomotive Company. Я не могу обсуждать закупки паровозов, пока за стенкой плачет вдова.
Георгий посмотрел на чистый лист бумаги на столе. — Завтра мы начинаем аудит Министерства путей сообщения. И если Хилков не справится с темпом, я найду того, кто справится. Семья — это личное. Империя — это выживание.