10 "Кастинг на роль Геллы"

Чайник закипал мучительно долго. И так же мучительно долго Иннокентий смотрел, как двигались под узкой футболкой острые девичьи лопатки — лучше бы она уже переоделась в его мешок, а то сейчас самому придётся переодеваться без всякого душа. Похоже, стоит в другой раз подстричься под ноль — тогда, может, чёлка не будет липнуть к вспотевшему лбу. Хоть в рекламе снимайся — проверка спортивного дезодоранта на надежность. Или проверка его принципов. Мужских не мужских, это уже вопрос третий. Нет, он к ней не полезет. Она здесь случайно и он здесь случайно. Их жизни никоим образом не пересеклись даже на одну ночь.

— Тебе сахар в чай класть?

Настя обернулась с невинной улыбкой, которая скинула ей еще пару годков. Да хоть паспорт проси или про ЭГЭ спрашивай…

— Две ложки.

Она отвернулась. Он прикрыл глаза и выдохнул. Это самый длинный вечер в его жизни. Скорей бы уже утро…

Настя снова повернулась. Уже с дымящейся чашкой.

— Может, пиццу все же дождемся? Они уже эсэмэску прислали.

— Хорошо, — и она снова отвернулась к кухонным шкафчикам.

Кто сказал, что двадцатиметровая кухня большая, никогда не приглашал в гости девушку, к которой нельзя прикоснуться. Хозяин совсем забился в угол и боялся даже ногу вытянуть. Что же это такое? Да даже если девушка нравится, за ней же еще поухаживать надо, а не сразу в койку кидать, а тут дышать рядом невозможно. Такое только в книжках бывает, а в реальности это расшатавшиеся от родственничков и Моники нервы. Надо просто заблокировать их табаком.

— Настя!

Она сразу обернулась.

— Можно, я покурю?

— Конечно, — она кивнула и продолжила мешать ложкой в своей чашке чай.

— Ты не куришь?

— Не курю, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Но у нас все курят, так что я привыкла.

— А чего не куришь сама? Здоровье бережешь? Или не понравилось?

Она обернулась и подошла к столу с двумя чашками.

— Правду сказать?

Она, кажется, ему даже подмигнула, или это Иннокентий сам моргнул, спасаясь от ее пристального взгляда.

— Только правду и ничего, кроме правды.

— Денег на сигареты жалко, — Настя придвинула к нему чашку и села на стул напротив. — Лучше шоколадку Фазер купить.

— Слушай, у меня где-то была…

Иннокентий хотел вскочить, но с первого раза не получилось — сидел неудобно, а вот Настя сразу вскочила со своего еще не насиженного места.

— Я просто так сказала! Не надо мне ничего!

Иннокентий наконец поднялся.

— Настя, хватит дергаться. Я за сигаретами встал.

Она села, и он прошел мимо нее осторожно, чтобы ненароком не задеть спинку стула или плечо, в прихожую, но пачка оказалась пустой. Он даже потряс ей в удивлении — наверное, скурил несколько сигарет, пока ехал от Моники, и не заметил.

— Куренье — это яд, — пропел Иннокентий и бросил пачку в помойное ведро.

— И как же ты теперь?

— Буду пить чай с тремя ложками сахара, — попытался пошутить Иннокентий, но рот не пожелал сложиться в улыбку.

А Настя улыбнулась, и как раз в этот момент позвонили в домофон.

— А ты у курьера стрельни…

Настя так по-детски зажала рот кулачком, что Иннокентий не удержался, рассмеялся в голос и даже громче желаемого, потому быстрее ретировался в коридор и уже оттуда крикнул:

— А это идея!

Увы, курьер оказался некурящим и долго за это извинялся.

— Считай это знаком, что пора бросить курить.

Настя сказала это, открывая коробку, и Иннокентий мог спокойно смотреть на ее дрожащие ресницы. Она чуть расслабилась в предвкушении ужина, а вот он наоборот почувствовал еще большее томление.

— Настя, можно задать нескромный вопрос?

Руки девушки замерли на кусочке пиццы, который она начала отрывать, чтобы положить на тарелку. Ухо под волосами вспыхнуло, будто он прямым текстом предложил ей переспать с ним. Нет, он такой вопрос не озвучит. Он задаст другой, который тоже его давно мучает.

— У тебя ресницы настоящие?

Он увидел, как дернулась ее грудь — Настя выдохнула, так же тяжело, как и он сам, и рванула на себя кусок пиццы.

— Это мне от папы досталось. Не ты первый спрашиваешь. Но в основном, конечно, девушки — просят поделиться координатами мастера.

Она подняла лицо, розово-бледное, и улыбнулась, но уже не по-детски открыто, а как-то по-взрослому затравленно.

— Красивые ресницы, — произнес Иннокентий полушепотом и протянул Насте пустую тарелку. — Будь я девчонкой, обзавидовался бы. А волосы зачем красишь?

Настя бросила ему на тарелку кусок пиццы и, забыв про жирные пальцы, схватила висящую у носа прядь.

— Просто так, — заправила ее за ухо. — По идее, краска давно должна была смыться, но не смывается. А подкрашивать корни я не хочу. Мне плохо с рыжими волосами, да?

— Нет, не плохо, — Иннокентий почти швырнул свою тарелку на стол. — Извини. Я бестактен сегодня. Забудь. Давай ешь и спать. Завтра рано вставать.

Она молча взялась за пиццу и смотрела только на нее, а Иннокентий, хоть и старался жевать, но тонкие нити сыра, тянущиеся от пиццы ко рту девушки, намертво приковали к себе его взгляд, и он не мог проглотить даже то, что уже откусил и почти прожевал: в горле стоял ком.

— Ты насколько ставишь будильник? — спросила Настя, проведя по губам грубой салфеткой.

Иннокентию потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чем его спрашивают: его пальцы так и тянулись забрать у салфетки ее грязную работу.

— Встанем в восемь. Поспим лишний час, раз до полуночи просидели.

Настя поспешно схватилась за недопитую чашку.

— Тогда, может, я утром в душ пойду?

Он тут же проклял свою цепкую память — представить ее без одежды оказалось предельно просто.

— Нет, что ты, иди, конечно, сейчас.

Иннокентий даже затряс головой, чтобы прогнать наваждение. И заодно отругал себя: как неврастеник прямо какой-то…

— Иди, иди, — подталкивал он гостью словами, хотя хотелось поднять ее со стула руками, прижать к груди и плевать уже на душ. — Нагреешь мне ванную как раз… Шучу! — он снова чувствовал под волосами испарину. — Хочешь, пойду первым? Хочешь?

Настя молчала, и он даже подался вперед и уперся в край стола локтями. Настя не отпрянула и смотрела на него сейчас исподлобья, но не зло, а слишком даже внимательно: точно видела впервые и изучала.

— А я думала, предложишь пойти вместе…

Он бы хотел отпрянуть, да только локти приклеились к столу, точно на сырном клею.

— Не предложу, — еле проговорил он, не узнавая собственного голоса.

— А я бы согласилась.

Голос Насти тоже изменился: стал низким, грудным. Она шевелила губами, и он читал по ним, слыша ушами лишь удары собственного сердца.

— Хорошо поговорили!

Иннокентий силой рванул себя назад и сам удивился, что устоял на ногах и даже не уронил стул.

— Я иду первой?

Голос у Насти прежний. Звонкий. Может, ему все послышалось? Фантазия от водки, приправленной пиццей, разыгралась…

— Сейчас принесу тебе футболку.

Он чуть ли не бегом покинул кухню и уронил в шкафу две вешалки. Отмотать бы память и проиграть заново их диалог: а если он упускает свой шанс? Нет… Он снова тряс головой, как одержимый. Никакого шанса с малолетней художницей у него не может быть. Ее мама верит, что дочка спит в пустой квартире. И он не вправе предавать материнскую веру, даже если дочка оказалась не совсем пай-девочкой. Но он же взрослый мужик. Он не может использовать девичью дурь в личных целях.

— Настя, что ты делаешь?

Он прекрасно видел, что она делает. Она раздевалась. Прямо на диване, аккуратно развешивая элементы женского туалета на его спинке, не задумываясь, что они не дополняют, а портят ее настенные художества.

— Раздеваюсь, — ответила она так, будто говорила со слепым.

А он не был слепым. Он смотрел на нее во все глаза, пытаясь запутаться взглядом в ресницах и не спуститься к обнаженной груди.

— А теперь оденься!

Он швырнул ей в лицо футболку и прошел в коридор. На ходу распахнул для нее дверь ванны и впечатал себя в кухонное окно. Скорее открыть и вдохнуть свежего ночного воздуха и ветра с залива. Идиотка! Чего она добивается? Чего бы добивалась, ничего она не добьется! И он принялся судорожно рыться в карманах, хотя и знал, что сигарет нет.

— Настя! — крикнул он, неуверенный, что она еще не закрылась в ванной. — Я за сигаретами схожу…

Плевать, слышит ли она. Ему нужен дождь и никотин, чтобы не свихнуться.

— Хорошо…

Она стояла в коридоре. Высокая, худая, белая и голая. Абсолютно.

— Тебя бы определенно взяли на роль Геллы, — с трудом проговорил Иннокентий, не зная, с какой стороны лучше обойти этот экспонат. Встала прямо посередине. Специально. — Настя, скажи русским языком, что ты хочешь?

Она молча сделала к нему шаг.

— Настя, зачем это тебе?

— Просто хочу, — ответила она тихо и подняла руку, чтобы коснуться пальцами его щеки, чуть ниже шрама.

Рука мягкая, а он колючий.

— Небритый, да? — спросил он, прощаясь с последним воздухом в замершей груди.

— Побрейся…

Иннокентий отвел от лица ее руку, превозмогая боль, сковавшую все тело.

— Так девушки не ведут себя…

Надо было оттолкнуть ее руку, но пальцы сами переплелись с ее пальцами, и она первая усилила хватку.

— Так я не девушка…

Глаза близко. Прожигают насквозь.

— Я же не в этом плане… — едва различимо прохрипел Иннокентий. — Настя, я… Мне нечем предохраняться. Так что, увы…

Она вырвала руку и отступила на шаг. Иннокентий шумно выдохнул, чувствуя, что ему сделать шаг будет теперь ох как нелегко.

— Правда, что ли? — не поверила она.

— Да.

Сказать всю правду — он уже три года не держал в руках резинки.

— Но ведь ты идешь за сигаретами…

— Настя, ты все это серьезно? — Иннокентий пытался говорить ровно. Куда там… Дыхание сбивалось на каждом слове. — Настя, ты не должна этого делать… Я ведь просто…

Слова закончились. Настя отступила еще на шаг. Выпрямилась.

— Вы, Иннокентий Николаевич, действительно считаете, что я себя так низко ценю?

Он лишь громко сглотнул в ответ. Она же поднялась чуть ли не на цыпочки.

— Мышка за сыр не продается. Если я вам не нравлюсь, так и скажите…

— Дура!

Он рванулся вперед, сгреб ее в объятья и впился в губы. Она вскрикнула, но скорее от неожиданности, чем от боли, но он поспешил ослабить хватку и скользнул с острых лопаток на волосы. Однако ж губ не отпустил, просто наглаживал дрожащими пальцами влажную, как и у него, шею. Настя просунула руки ему за спину, и он почувствовал сквозь рубашку ее острые соски и резко выпустил влажные губы.

— Иди в душ, — хрипло выдохнул он. — Иначе я уже никуда не пойду. Только никому не открывай в таком виде. У меня ключи… — добавил он, чтобы самому улыбнуться и заставить улыбнуться ее.

Однако Настя глядела на него без тени улыбки. Длинные пальцы продолжали касаться его груди. Он опустил глаза: на ногтях — и как же за столом он этого не приметил — осталась краска, и сейчас он целовал радугу.

— Я мигом, — Иннокентий наконец выпустил ее пальцы. — Ты не успеешь передумать…

— Я не собираюсь передумывать, — ответила Настя все тем же предельно серьезным тоном.

Он зачем-то кивнул и, схватив с вешалки куртку, рванул на лестницу. Без лифта понесся вниз, на ходу проверяя наличие ключей и бумажника. Сумасшедший, чуть ли не закричал он себе, вылетая под дождь. Куртка х/б, капюшона нет… Дурак… И чему улыбается? Тому, что его нагло соблазнила серая мышь лисьей породы?

Он перебежал через дорогу. Хорошо еще тут есть круглосуточные магазины и продавщицы пока не совсем заспанные.

— Пачку Данхилла, пожалуйста, — попросил он и, как мальчишка, с опаской покосился на лежащую за стеклом пачку дюрекса, а потом просто ткнул в него пальцем. — Одну… Пачку.

— У нас нет.

— Чего нет? — не понял Иннокентий.

Продавщица, лет так на двадцать его старше, воззрилась на него поверх очков и положила к кассе пачку презервативов.

— Данхилла нет.

Он метнул взгляд на табачный стенд и попросил Парламента.

— Какой?

— Аква блю.

— У нас только платинум.

— А чего вы тогда спрашиваете? — Иннокентий убрал с лица мокрые от дождя волосы.

— Так будете брать?

— Не буду.

— Какие будете?

— Никакие. У вас Фазер есть. С фундуком?

— У нас и без фундука нет, — ответила уже зло женщина.

— А что у вас есть?

— А вам еще, кроме этого, — она ткнула наманикюренным пальцем в пачку презервативов, — что-нибудь разве нужно?

— Не нужно.

Иннокентий бросил на прилавок купюру.

— И сдачи не нужно.

Сунул купленную пачку в карман и рванул обратно под дождь. Настроение ему сейчас ничего не могло испортить. Даже злая тетка в магазине.