10 "Какой же он Иннокентий?!"

Высадив Настю у парадной, Иннокентий не включил музыку. Хотелось тишины, но она оказалась недолгой. Вакуум автомобильного салона прорвал звонок — от Лиды.

— Ты почему не сказал, что Настя твоя девушка? — напустилась она на брата вместо приветствия. — Морочил мне голову какой-то Моникой. Где твоя совесть?

Он знал, где его совесть. Сейчас она была перетянута ремнем и зажата ширинкой. Другая его пока не особо интересовала.

— Честность за честность, сестренка, — сказал он не особо зло, а скорее, чтобы Лида остыла, спустила пар.

— Она серьезно рисует?

— Угу.

— Я хочу от нее комнату для Тимофея. Можно?

— Мы подумаем.

— Она сейчас с тобой? — после заминки спросила Лида. Даже немного с опаской.

— Нет, она со своей мамой дома. Но я поговорю с ней завтра про комнату. Но ведь придётся повременить, ведь так?

В салоне повисла тишина. Колючая. И Иннокентий даже поежился.

— Если ты занят, я сама справлюсь. У меня есть деньги на карте. Даже за этим можешь не приезжать.

— Я приеду, Лида. В восемь я у тебя.

И он не опоздал, хотя и спал снова плохо. Одеяло вдруг начало кусаться, точно шерстяное. Иннокентий то раскрывался, то снова натягивал его на нос. Курить не курил. Вернее, выкурил всего одну сигарету. И вдруг понял, что за весь день и вечер с Настей ни разу даже не потянулся к пачке. Никотиновая зависимость сменилась новой — мышиной.

Лида не расспрашивала ни о чем. Выглядела бледной и нервно держалась всю дорогу за ручку двери.

— Тошнит? — догадался он.

Лида кивнула.

— Есть же ничего нельзя. Я еле дышу.

Он объезжал каждую выбоину. Те, что получалось, конечно.

В клинике все улыбались, но Иннокентий от посторонних взглядов чувствовал себя вшивым — а ведь надел шелковую рубашку! И явно не выглядел подле сестры нерадивым папашкой.

— Иди. Сама дождусь анализов. И остального…

Она провела ладонью по его локтю и оттолкнула.

— Лида, я никуда не спешу. Приду в офис после обеда.

Он не повышал голоса. Все тут в себе, по сторонам не глядят, не злорадствуют. Интерес к жизни других утерян.

— Иди, мне так будет легче. И я в любом случае попрошусь до утра остаться. Завтра Никита сам сможет меня забрать. Иди!

Она толкнула сильнее, и он подчинился. Ушел, не обернувшись, глотая горькие слюни. Он плохой? И даже сейчас?

Более того, он даже вечером оказался плохим: Настя наотрез отказалась сесть в его машину, отнекиваясь, что не хочет в Сосновку — слишком людно, слишком поздно, слишком холодно. Хорошо еще, он поцеловал ее сразу, вместо приветствия. Сейчас к ней было не подступиться. И что он сделал вчера не так? Что?

— Пошли тогда на собачий пустырь, — предложил он и осторожно взял Настю за руку, и та сжав ему пальцы, посмотрела прямо в глаза:

— В пятницу я дождусь тебя в центре и поедем к тебе.

Он не моргнул, хотя очень хотелось. Еще и ухо потрясти — не глюки ли?

— А как же мама?

— Она отпустила. Но теперь со мной не разговаривает.

Иннокентий сильнее сжал Настины пальцы, но поборол в себе желание прижать девушку к груди.

— Ну что ж… Перемелется…

Она сама ткнулась ему в грудь, но он тут же отстранил ее, боясь возможных слез.

— Пошли гулять! Нет, ты погляди на нее… — Эйты начала карабкаться по боку Иннокентия. — Вот как думаешь, она тебя защищает или возмущается, что я ей ничего не привез?

Он нашел открытое кафе около Сосновки и решил сделать сюрприз. Не предполагал, что поездка не состоится. Ничего. Поголодает. Но собаке-то за что мучиться?

— Может, пойдем мяса купим? Или сосиску в тесте? — предложил он, не получив от грустной Насти никакого ответа.

— Мы ее печенью и сердцем в основном кормим. Мясо она сама великолепно тырит со стола. И она сыта. А ты? Давай тебе купим?

— Я тоже сыт, — соврал он, чтобы не говорить, что на улице ничего не покупает. — Пошли гулять.

И они пошли. С собакой и друг с другом. Настя сама взяла его под руку и прижалась к предплечью. Мало практики — повисла на нем всем весом, мешала идти, но он не хотел, чтобы она отстранялась даже на миллиметр. Даже когда собака закручивала их поводком, Иннокентий раскручивался, как в танце, не отпуская от себя партнёршу. Потом подтянул Эйты поближе к ноге, чтобы показать, как положено вести себя приличным собакам. Но Эйты не была приличной — она была счастливой… дворнягой. Виляла хвостом, подпрыгивала, смотрела преданными большими глазами, трогала огромным языком свою тщедушную бородку…

— Кеша, держи ее!

Он не сразу среагировал на Настин крик. Поводок в тот момент он отпустил до предела, решив проверить, насколько хорошо Эйты усвоила первый урок собачьей походки от бедра. Этих двух метров хватило, чтобы Эйты встретилась с дратхааром. Эту породу Иннокентий смог признать, потому что знакомые охотники держали легавых. Он рванул на себя поводок через секунду после того, как собаки сцепились друг с другом. Им наперерез неслась еще одна. Скорость, как у гонщика, но Иннокентий успел выставить ногу, и удар пришёлся второй легавой в грудь. Собаки орали, клацали зубами… Люди вокруг тоже кричали, но Иннокентий не слышал слов. Поводок запутался в лапах Эйты и лишь опрокинул бедную на спину. Нога Иннокентия зависла в воздухе — он не знал, куда опустить ее. Потому нагнулся и схватился за ошейник. Боли от встречи с клыками он не почувствовал и не смог сообразить, которая из собак его оцарапала, после того, как увидел на белом шелковом манжете кровь. Подумал сначала даже, что кровь не его.

— Кеша! — это кричала Настя.

Он не обернулся — увидев палку, которая опустилась на спину одного из дратхааров, Иннокентий сильнее рванул поводок на себя, таща по земле Эйты, которая только через пару секунд сумела вывернуться и встать на все четыре лапы. Мужик с палкой орал на какую-то бабу. По двум поводкам в ее руках, Иннокентий смог догадаться, что это хозяйка собак. К ним еще бежал мальчишка, которого тащила за поводок овчарка. Видимо, сын мужика с палкой.

— Кеша, твоя рука…

Он потряс окровавленной кистью и улыбнулся Насте:

— Царапина…

— Она всегда их отпускает. Они к детям несутся, а она орёт, что собаки у нее дружелюбные, чтобы не боялись.

— Как рука, парень? — шагнул к ним мужик уже без палки, держа у ноги овчарку. — Эта тварь русского языка не понимает! Думаешь, можно заявить?

Иннокентий снова покрутил рукой и покачал головой.

— Не буду. Настя, пошли! — он продолжал держать поводок здоровой рукой.

— Ты не будешь, а они потом ребёнка загрызут какого-нибудь! — не унимался мужик.

— Они ж на собаку кинулись, — буркнул Иннокентий. — Настюш, иди спроси, прививки хоть есть?

— Так она тебе и скажет, что нет! — хмыкнул мужик с овчаркой.

Женщина уже пристегнула собак, но те продолжали рваться на поле боя, и Настя остановилась поодаль, чтобы спросить про прививку от бешенства. Женщина стрелял глазами в сторону Иннокентия, зажимавшего пальцем кровоточащую рану — платки теперь никто не носит, а в некоторых случаях они б очень пригодились.

— Все у них в порядке. Могу паспорта принести, — голос у женщины дрожал. Укушенный выглядел слишком солидно. — Может, вообще это ваша кусила…

— Может, и наша, — услышал ее слова Иннокентий. — Настя, пошли! У меня должен быть бинт в аптечке.

Они двинулись к дому. Женщина с легавыми пошла за ними следом, но на приличном расстоянии. Однако, увидев внедорожник, тут же смылась. А мужик, чертыхаясь, ушел от них еще раньше.

Иннокентий открыл багажник и попросил Настю взять аптечку из правого кармашка. Собака встала передними лапами на задний бампер и все порывалась зализать рану. Пришлось поднять руку выше, и кровь затекла в белый рукав.

— Насть, где право?

Настя от волнения сунулась влево, а слева была сеточка, из которой торчали две упаковки презервативов. Настя замерла. Иннокентий тоже, почувствовав на лбу ледяной пот. Подумает — соврал вчера, или того хуже — сегодня купил, перед встречей. А она как назло отказалась ехать с ним в Сосновку. Какая же сегодня непруха! И вчера, и позавчера тоже. А завтра будет полный… пушной зверек.

— Настя, у меня кровь идет. Аптечку достань.

Она обернулась, нервно заправляя волосы за уши.

— Пойдем ко мне. Нормально перекисью промоем. И завяжем…

— А как же мама?

Иннокентий спросил совсем тихо, а она закричала в ответ:

— А что мама?! Когда у тебя кровь…

Он сжал губы — угу, добавь еще: и презервативы в машине. Настенька, да как же так вышло, что, даже разменяв третий десяток, ты осталась таким ребенком? — хотел сказать, да промолчал.

— Ну, пошли, раз так.

Мама Насти открыла дверь и обомлела. Непонятно от чего больше — от самого факта появления на пороге гостя или от вида его окровавленной руки. Настя сразу затараторила про немецких легавых, тетку и про то, что Кеша отбил у них Эйты, которая уже тянула его в коридор за поводок, по-прежнему намотанный на руку.

— Проходите скорее на кухню… Пожалуйста … Да не разувайтесь…

Но он все же разулся, не расшнуровывая ботинок, поблагодарил, прошел на крохотную кухню. И впервые остался доволен ее размерами: Настя была близко. Точно щит стояла между ним и матерью. Сама закатала ему рукав, присев рядом на табурет. Мать только принесла лекарства. И смотрела теперь со стороны, от самых дверей, облокотясь на холодильник.

— Неглубокая, да?

Он кивнул — сущие пустяки, царапина. Только он бы тут век просидел, истекая кровью, только бы Настя не убирала прохладных от перекиси рук.

— Скажи, что ты меня укусила! Ну скажи, пожалуйста, — ткнулся он носом в холодный черный нос, когда Эйты, все еще с поводком, напрыгнула ему на колени.

В ответ собака принялась лизать ему лицо, то ли винясь, то ли успокаивая — Мол я, я, не бесись. Но как только нацелилась языком на руку, мать сумела оттащить ее за поводок от стола:

— Пошла вон, — сказала и ушла вон вместе с собакой.

— Тебе не больно? — спросила тут же Настя, и Иннокентий улыбнулся в ответ: конечно, больно, дуреха, но разве мужик признается в этом?

— Сама ж видишь, что пустяки. Царапина. Только вот рубашку испортил.

Настя улыбнулась — широко, но горько.

— Со мной у тебя одни потери: плащ, пиджак, теперь вот рубашка… Что следующее?

Он хотел ответить — сердце, но сам смутился таким мыслям. Сказал просто, тоже с искусственной усмешкой:

— Нервы… Знаешь, сколько я их потерял за эту неделю? Мульён.

Зазвонил телефон. А пиджак лежал в стороне. Настя сама бросилась доставать — ничего, пускай: там всего-навсего пачка сигарет.

— Ты бы хоть чайник поставила, — проговорила из коридора мать.

Подслушивала? Или только вернулась из комнаты? Хотя какая разница — здесь квартира-то метр на метр, не посекретничаешь даже шепотом.

Настя кивнула матери — сейчас угощу чаем — и протянула телефон через стол.

— Не могу ж взять, видишь. Посмотри, кто звонил, — попросил Иннокентий.

Настя тронула пальцем экран.

— Какая-то дура, — серьёзным тоном сказала она.

— Настя, что ты! — шикнула на нее мать, решившая сама пройти за спиной дочери к чайнику.

— Перезвони этой дуре. Это Лида. У меня сестра так записана, — пояснил Иннокентий для хозяйки, которая стреляла глазами во все стороны, только бы не встречаться с ним взглядом.

Настя приставила телефон к его уху.

— Лид, как ты там? Отошла?

— Мама просила…

И он взорвался, наплевав на чужой дом.

— Что ж ты за дура такая! Зачем матери сейчас рассказала? Мы ж договорились! Мало ей нервов трепала?

— Чего ты орешь?! Она сама позвонила. У Тима температура. Высокая. Она не знает, что делать. Ты можешь поехать к ним сейчас?

— Звони Никите. Я не могу. Я с Настей…

— Ну и что, что с Настей! У ребенка температура, а ему трахаться приспичило! Езжай на дачу! Быстро!

— Слушай ты, а ну язык по-быстрому прикусила! Наркозом мозги повышибало?

Он не знал, услышала ли Настя слова сестры, но шрам ужасно зачесался. И он чуть не выбил из Настиных рук телефон, пытаясь потереть щеку.

— Сейчас поеду. А ты иди спать. Знаешь же, что мать вечная паникерша. Надо будет, разбужу. Не боись.

Он поднял глаза на хозяйку: невысокая, худая, с короткой темной стрижкой. Бледная, но явно не от цвета волос и света из-под абажура, а от его присутствия.

— Простите, не знаю, как вас по имени…

— Нина Васильевна.

— Нина Васильевна, отпустите со мной Настю на дачу. Пожалуйста. Я тоже хочу ее с мамой познакомить. С вами-то мы теперь уже знакомы. Пусть и так, по-дурацки, — и он потряс забинтованной рукой.

— Конечно, пусть едет…

Хозяйка отвернулась и выключила не закипевший еще чайник.

— Насть, соберись по-быстрому, — улыбнулся он нервно. — Сестра меня сожрет, если я до одиннадцати не окажусь на даче. Точно Айболит на вертолете, блин…

Он поднялся, и мать Насти сделала к нему шаг.

— Иннокентий, у вас рубашка в крови.

— Да бог с ней! — махнул он рукой и все так же натянуто улыбнулся, чувствуя на лице прямо-таки резиновую маску.

— Ее надо замочить прямо сейчас. Иначе потом не сойдет. Настя, в твоем шкафу есть футболки Ильи. Иди найди что-нибудь.

— Пойдем, Кеша.

Они прошли в комнату, и Эйты, сунувшись следом, получила по носу: Настя не пожелала впустить собаку к себе. Быстро открыла шкаф и долго копалась в нем, чтобы не смотреть, как Иннокентий расстегивает рубашку, даже не догадываясь, что под ней есть белая майка. Ну и пусть, стой и дальше спиной — можно незаметно проверить, продолжает ли работать дезодорант. И можно ли отдать такую рубашку в стирку постороннему человеку.

— Вот, возьми, — обернулась наконец Настя и замерла.

Во взгляде проскользнуло разочарование. Иннокентию хотелось в это верить. Ничего… Завтра не за горами. Пусть не выключает свет…

Он натянул на себя футболку — они с Ильей одной комплекции. Только, к счастью, головы разные, но головной боли он ему добавил изрядно. И не денег жалко, которые он вряд ли увидит обратно, а натужности и так непростых отношениях с Настей. Как теперь понять, что она с ним не из-за денег, которыми он собирается завтра покрыть долги ее брата? Господи, ну почему они не познакомились иначе? Почему…

— Настя, покажи мне открытки, пока собираешься.

Она обернулась от шкафа, держа в одной руке босоножку без каблука, а в другой — с каблуком, и очень даже большим.

— Представляешь, собака сожрала. И даже крошки не оставила.

— Не покормила, что ли? — глупо усмехнулся Иннокентий.

Настя расплылась в улыбке.

— Это на второй день, как мы ее взяли, случилось. Меня целый день не было. Пришла, разулась у двери. Утром выхожу в прихожую — нет каблука. Кроссовки рядом стояли, не тронула. Мамины туфли — тоже. Илья пошутил: чтобы никуда не уходила больше. Дурак… Это единственные босоножки были, которые не натирают. Пришлось из джинсов не вылезать. Не могу, как другие, юбки с кроссовками носить…

Она так никогда не замолчит и никогда не соберется. Иннокентий сделал к ней шаг — хотел обнять, а Настя раз и сунула ему в руки обе босоножки.

— Я, конечно, не ем кроссовки, — улыбнулся он через силу, — но если надо сожрать и их, чтобы ты никуда не уходила, я согласен помочь Эйты зубами…6dfffc

И он даже оскалился, но Настя сразу освободила его руки и отвернулась к шкафу, из которого вытащила рюкзак. Другой, чуть побольше рабочего.

— Так где открытки?

— Готовые убраны, а те, что на столе, не трогай, пожалуйста. Пусть сохнут. Просто посмотри глазами. Еще можешь взять со шкафа ватманы с графикой. А все холсты у меня скручены. Хранить негде. Те, что в рамках, в училище отнесла. Есть пара картин в большой комнате, но там мама, не надо сейчас туда идти…

Иннокентий шагнул к столу: цветочки акварельные, но какие… И котики, собачки… Все, как любит непритязательная публика, к которой стоит отнести и его самого. Есть в Насте приземленная бизнес-струя, есть… От безысходности или скрытого таланта, кто знает. Да и важно ли это?

— Красиво, — сказал он и приподнялся на носки, чтобы дотянуться до шкафа.

Под неожиданно тяжелыми листами бумаги он даже присел и с трудом донес до кровати, не уронив ни одного рисунка. И разложил по покрывалу, пытаясь не думать о том, что Настя лежала здесь прошлой ночью в обнимку с Эйты и разговаривала с ним по телефону. И о том, что на ней было и чего на ней не было…

— Это просто композиции, — Настя стояла за его спиной. Могла бы даже не говорить, он чувствовал ее дыхание. — Здесь ничего интересного. Интересно было бы нарисовать погрызанные босоножки. Специально храню для случая. Вдруг под какое-нибудь задание подойдут… Ты не думай, я умею нормально рисовать. Я потом покажу тебе свои выставочные работы.

Потом… Как же ему нравилось это слово «потом» в ее устах. Он обернулся — между ними шаг, но его не надо даже проходить. Просто нагнуться и заменить на ее устах это «потом» на «сейчас»…

— Тебя же ждут! — Настя уперлась ему в грудь, разрывая поцелуй, которого ждала и хотела. За которым сама и подошла к нему.

Он ведь больше не наступал. Даже, можно сказать, отражал атаки ее губ. Что в голове у Насти, ему не понять, но подчинить ее тело у него определенно получится. Оно уже сейчас течет сквозь пальцы тягучим воском.

— Не хочу ехать… — он оставил руки у нее за спиной, чтобы наглаживать напряженные лопатки. — Лучше бы остался здесь. С тобой и Эйты.

— Здесь мама.

— Так там тоже мама.

— Тебя ждут… — последний звук замер у нее на губах, сомкнутых его жадным поцелуем.

— Главное, чтобы ты меня дождалась.

— Я же еду с тобой? — вздрогнула Настя. — Ты передумал меня брать?

Ну что за девчонка! Ей говоришь нежности, а она все переворачивает…

— Я тебя вообще не хочу отпускать… Обратно к маме. В моей квартире слишком много белых стен. Еще и Лида согласилась на пиратскую комнату. До сентября ты моя…

Иннокентий осекся. Сейчас еще подумает, что в сентябре он ее собирается бросить! И поспешил добавить:

— А потом я, так уж и быть, поделюсь тобой с твоим Рериха.

Он скрестил руки, прижимая Настю к груди, чтобы самозабвенно слушать удары ее сердца. Сколько они знакомы? Двух недель нет, а мир уже встал с ног на голову, словно он повис вниз головой, зацепившись лапками за ветку. Как настоящий попугай.

Какой же он Иннокентий? Не говоря уже про Иннокентия Николаевича… Он — Кеша, просто Кеша, но только для нее, для Насти.