8 "Кто у нас ханжа?"

Настя проснулась первой — руки на плече уже не было, но Кеша спал носом на ее подушке и сейчас, когда она чуть подвинулась, зашевелился, но не проснулся. Который час? Шторы слишком плотные, чтобы пропускать солнечный свет, а воздух уже сделался почти прозрачным. Поставил ли Кеша будильник? Конечно, он ведь очень аккуратный — и в ужасном хаосе на кровати виновата только она.

Минута, две, пять… А, может, и полчаса прошли в тревожном ожидании звонка будильника, но телефон молчал и его вообще нигде не было видно. Кеша спал, и Настя слышала каждый его вздох, радуясь, что проснулась первой, потому что не имела понятия, как спит — а что если она храпит или ворочается или, не дай бог, дерется? А он такой — никогда не скажет ей правды. Даже о том, что ему сейчас снится и почему он улыбается. А если и захочет сказать, то вспомнит ли? Вот она ничего не помнит, совершенно… Может, конечно, ничего и не снилось? Может, ей было слишком хорошо наяву и потому не осталось, о чем помечтать во сне. Если только о будильнике. Но где он…

И вот, не выдержав, Настя соскользнула с кровати и заглянула за штору. На улице почти никого. Хотя чему удивляться в Питере да еще в субботу? Даже собаки ждут, когда из-за тучек появится хоть немного солнца.

— Настя, можно мне сказать глупость?

Она резко обернулась, но не выпустила штору из рук.

— Я все равно скажу, даже если не разрешишь, — Кеша приподнялся на локте и потерял одеяло. — Когда ты подглядывала за мной в ванной…

— Я не подглядывала! — вырвалось у Насти, и она вспыхнула.

— Подглядывала, — кивнул Кеша с еще большей улыбкой. — И если станешь делать это часто, то у меня все лицо будет в шрамах. Я и так толком бриться не умею.

— Не буду…

Настино лицо пылало холодным питерским солнцем, а по спине гулял противный ветерок.

— Я тогда подумал, что в дверной коробке ты точно в раме. И мне безумно понравилась эта картина.

Настя наконец отпустила штору.

— Хочешь, я спрошу у ребят, если у кого-то осталось что-то с моих постановок?

— С чего? — искренне не понял Кеша.

— Я позирую иногда. Ню.

— Зачем? — улыбка сползла с лица Кеши.

— Как зачем? — пожала плечами Настя и сделала шаг к кровати. — Это часть учебного процесса — рисовать обнаженку.

— Ты зачем позировала?

Это походило на допрос, и Настя пожалела, что открыла Кеше свой секрет.

— По глупости, — прошептала она, пытаясь прикрыть лживым флером голую правду. — Модель не пришла. Препод спросил, кто готов ее заменить? Желающих не нашлось. У нас все маленькие и скромные.

— А ты, выходит, взрослая и не скромная?

Он уже смотрел исподлобья, и Настя окончательно окоченела под его тяжелым ледяным взглядом.

— Нет, я просто знаю, что искусство требует жертв. Это очень трудно стоять в одной позе по двадцать минут, а то и дольше. Вот я и решила себя проверить, а оказалось, что это длительная постановка, на несколько занятий и уже нельзя было отвертеться. Люди стараются, рисуют… А тут ты такая — типа, устала, больше не хочу.

— А ты? Ты же сама не рисовала все это время.

— А я зачёт автоматом получила, — попыталась улыбнуться Настя, но губы одеревенели. — И, кстати, стала иначе смотреть на моделей. Та девушка была лучше меня: она себя дарила, а я… так…

— Продала за автомат? — попытался пошутить Кеша. Насте хотелось надеяться, что это была шутка.

— Нет, я красовалась. Говорят, даже не покраснела ни разу. Хотя мне было ужасно страшно. Не стоять голой, а то, что я поменяю позу и испорчу людям работу. Хотя потом было интересно посмотреть на результат.

— И стать знаменитостью?

Настя не поняла, что это было: вопрос или утверждение.

— Какая знаменитость? Что мы, голых не видели? А так каждый из нас когда-нибудь да позировал, пусть и в одежде. И вообще, ты что, ханжа?

— Я? — Кеша откинулся на подушку. — Я просто теперь понял, почему ты не бросилась одеваться, когда я вошел в офис. Сила привычки?

— У нас обычно висит табличка «Обнаженная модель. Не входить!» и с восклицательным знаком.

— Такой таблички не было, а модель была…

— Что ты хочешь сказать?

— Чтобы ты никогда больше не позировала, даже если тебе будут грозить отчислением, — проговорил он без какого-либо намека на смех в голосе.

Насте сделалось совсем холодно.

— Значит, ты ханжа, — проговорила она, силясь не прикусить язык. Мозг требовал замолчать. Но разве она могла остановиться? — А как же религиозные картины? Хотя там всего два сюжета, допускающих обнажение: «Вирсавия за туалетом» да «Сусанна и старцы», но голая баба имеется, и рисовали ее с живой модели!

— Пусть я буду ханжа, если тебе от этого легче…

— Мне от этого не легче! — Настин голос дрогнул. — Ты вот сейчас что обо мне подумал? Все художники пьют и спят с натурщицами, так?

— Настя, я ничего не подумал! — Кеша приподнялся и сумел дотянуться до ее руки, чтобы усадить на кровать и обнять. — Но другие действительно могут подумать…

— Твоя мама или сестра, да?

— А ты своей сказала, что разделась перед всем классом?

Настя мотнула головой, и почувствовала на щеке Кешины губы.

— Вот видишь…

— Ничего я не вижу! — Настя хотела оттолкнуть его в порыве праведного гнева, но руки не послушалась. Наоборот вцепились ему в предплечье, пряча в ладони родинку. — Можно позировать одетой и возникнут отношения, а можно голой и не будет ничего! — добавила она уже обреченно.

— Настя, я имею право требовать! — Кеша стиснул ей плечи и коснулся носом кончика ее носа. — Хотя бы такой малости, как сертификат собственности на твое тело, можно? Я даже хочу, чтобы ты выкинула эти дурацкие рваные джинсы, которыми подцепила меня на крючок и вытащила, как рыбу, из воды. Я чуть не сдох рядом с тобой!

— На Крите ходить обнаженными было привилегией аристократии, — лепетала Настя, чувствуя, как силы оставляют не только голос, но и тело. Гуттаперчевая кукла, вот кто она теперь!

— Когда это было? — Кеша еще сильнее вжался в нее носом, прямо расплющил его. — Сейчас я хочу, чтобы видеть тебя обнаженной было лишь моей привилегией.

— Модель не продает тело, она помогает художнику создать произведение искусства…

— Боже, Настя, ну хватит уже!

— Что хватит? Это работа и очень тяжелая. Продавать тело стыдно, а мозги — не стыдно, да? Это ханжество, Кеша! Самое настоящее ханжество! Тебе не нравятся мои джинсы, а то, что на пляже все ходят топлесс ничего, да? Мы же не в Средневековье живем, где раздеваться было запрещено, и потому первыми моделями у художников стали куртизанки…

— Настя, ты что, обалдела?! В чем ты меня пытаешься убедить? — он даже тряхнул ее за плечи. — Я сказал «нет». Значит, нет. Называй меня ханжой, если хочешь. Но таких, как я, много. И еще больше тех, для кого модель равнозначна проститутке. Я понимаю, что это только в училище и вы все друг друга знаете. Но пусть это делают теперь другие… Мне так спокойнее, понимаешь?

Настя замерла и почти перестала дышать. О, боже… Она чуть не проговорилась… Он не понял, он не подумал даже, что она могла заниматься этим профессионально.

— Хорошо, больше не буду…

— Фу, — он действительно выдохнул. — С тобой невозможно обсуждать искусство. Но, надеюсь, если мы и будем спорить, то лишь по таким абстрактным понятиям.

Он взял с тумбочки телефон.

— У нас еще есть время на совместный завтрак, если мы наконец прекратим обсуждать высокое и подумаем о низменном, — Кеша поднял глаза и таинственно улыбнулся. — Увы, совместный душ придется оставить на вечер. Ты первая, бегом… А я сварю нам кофе.

В этот раз Настя была быстрой и через пять минут прискакала на кухню полностью одетой — почти, в рваные на коленках джинсы, и услышала скрежет Кешиных зубов.

— У меня нет с собой других! — почти взвизгнула она.

— А я уж решил, ты специально наколдовала их из воздуха! — подступил к ней с улыбкой Кеша, не жалея живота под вчерашней футболкой, в который сейчас вжалась огромная бляшка Настиного пояса. — Ты знаешь, о чем я теперь буду думать, вместо переговоров?

— О взаимоотношениях творца и модели.

— Вот именно…

— Франциско Гойя писал свою любовницу Каэтану Д’Альбу, но это не мешает же тебе восхищаться его работами… — Настя почти перестала дышать, так сильно Кеша пережал ей талию. — Купи по дороге кактус, как у вас в офисе. Я в него влюбилась и хочу нарисовать вот на этой стене…

Она ткнула дрожащим пальцем в стол. Выше поднять руку не получилось. Тело снова стало ватным.

— Я сейчас побреюсь, если это намек…

И Кеша отпустил ее.

— С тебя бутерброды, я все оставил на столе.

Кеша шагнул в коридор, и Настя, ухватившись за спинку стула, шепнула ему в спину:

— Купи кактус…

Пусть он забудет этот дурацкий разговор про моделей. Надо же было ляпнуть… Где ее мозги? Вышли через нос вместе с пузырьками шампанского?

Кеша обернулся:

— Я заберу его с работы в понедельник. Он никому не нужен там. На него, пока он был маленьким, часто садились, так что он настрадался бедный. А теперь им будут восхищаться. Как картинами Гойи, еще б я помнил, что он рисовал!

— Маха обнаженная и Маха одетая.

— Настя, хватит ругаться нехорошими словами! — бросил Кеша на пороге ванной комнаты.

И Настя подумала под шум льющейся воды: кому-то нравилась герцогиня, а кому-то понравилась она. Кажется… Может, это была сцена ревности? Ах, если бы… И Настя схватила нож, чтобы намазать на булку масла, хотя сейчас могла сжевать ее даже всухомятку. Но завтрак вышел отменный, как и в то утро понедельника. И дело было вовсе не в удушающем аромате кофе. Как же меняется вкус привычной еды, если делишь ее с Кешей…

— Насть, ты там с мамой будь поосторожней, — попросил Кеша после завтрака, ополаскивая пустые чашки. — Без утреннего напора. У нее может быть свое мнение относительно наших с тобой отношений, и криками его не поменять. Проверено и не раз на собственных родственниках. Только временем и действиями. Пусть она сама поймет, что я не такой плохой, как кажусь. Кактусу понадобилось, по меньшей мере, пять лет, чтобы привлечь чью-то любовь, а не только маты в свой адрес… Я тоже терпеливый, как и он.

— Кеша, — Настя подступила к раковине и прижалась щекой к его спине, пуская руки вдоль ремня.

— Настя, убери руки… — Кеша выпрямился и замер. — Мне твоих голых коленок достаточно. Я не художник, я не могу смотреть на тебя равнодушно.

— И не надо…

Он повернулся к ней всем корпусом и поднял в воздух мокрыми руками почти к самому потолку:

— Вот когда вырастешь такой вот большой, будешь командовать, а пока сиди тихо, как мышка… — Кеша поставил Настю на пол и поцеловал в лоб, как ребенка. — Полностью одетая. Вечером можешь раздеться, разрешаю… Пошли. Я не могу опоздать на эту встречу. Раньше сядешь, раньше выйдешь. А я безумно хочу обратно в норку к своей мышке, — он замер, и Настя протянула к нему руки, к которым он тотчас прикоснулся губами. — Прости за пошлость.

— Я не ханжа, — улыбнулась Настя, затягивая сильнее узел галстука.

— Значит, и я со временем исправлюсь, — Кеша убрал ее руки и чуть расслабил узел. — И научу тебя правильно завязывать галстук. Я жутко не люблю делать это сам.

Настя заставила себя не отвести глаз: это делала его девушка? Да? Ничего, она научится и этому, чтобы Кеша наконец перестал вспоминать ту, другую. А он обязан перестать, иначе сказка закончится, не успев начаться. А Насте так хорошо в новом мире, что улыбка не сходила с лица всю дорогу, хотя она и пыталась ударить себя по губам дверью внедорожника. Но куда там — хотелось пронести Кешин поцелуй до самого вечера.

И день-то какой солнечный! Прямо не августовский. Или у нее просто рябит перед глазами от дрожащие ресниц. Что это? Слезы? Она плачет от счастья? Или от страха перед встречей с мамой? Ведь будет тяжело, безумно тяжело доказать ей, что Кеша не верблюд, а попугай. Но нельзя потерять с трудом отвоеванную у судьбы улыбку — она будет единственной защитой от несправедливых обвинений. И Настя дарила ее окружающим, не жалея, и получала улыбку в ответ от вечно хмурый, даже в субботний день, пассажиров петербургского метрополитена. И ей впервые не захотелось отвернуться от целующейся парочки. В кармашке рюкзака лежала гигиеническая помада, но Насте она была не нужна — губы блестели от прощальных поцелуев. Пусть так и лежит себе на самом дне. Вечно.