7 Опасный кипятильник

Иннокентий никогда в лицо не называл Монику Моникой, только за глаза с сестрой. Дурацкое имя — как только матери-идиотке пришло на ум назвать русскую дочь, абсолютно славянской внешности, именем любимой героини из латиноамериканского сериала?! Он забыл его название. Не желал забивать голову лишней информацией. Монику он звал только Моной… Иногда она сама в шутку добавляла «Лиза» и в притворном страхе оглядывалась: кто тут, с кем он говорит, если не с ней?

Это была единственная глупая игра, которую Моника позволяла себе с ним, и ей она не шла. Иннокентию нравилась ее взрослость, спокойствие и рассудительность. Моника была для него чуть ли не воплощением железных нервов, кроме моментов, когда злилась на его отсутствие или врала матери про свою личную жизнь. На ее месте он, наверное, тоже побоялся бы признаться в наличие молодого любовника и отсутствии всяких перспектив. Он и в своей собственной шкуре вёл себя абсолютно так же: скрывал их связь от всех, не желая лишних разговоров ни в лицо, ни за спиной. Знала одна лишь Лида, которой он признался, чтобы та перестала спрашивать про его личную жизнь. Он знал, что от сестры мать ничего не узнает, а уж от самой Моники и подавно: она держалась особняком по собственному желанию. Лишь однажды попросила сопровождать ее на свадьбу подруги. На свадьбу он не пошел бы точно, ни с ней, ни без неё — последней свадьбой было бракосочетание Лиды. И это был действительно брак в свадебном производстве.

Приступы гнева у Моники заканчивались быстро и всегда тихим плачем. В такие моменты Иннокентий уходил либо на кухню, либо за дверь. До другого раза, когда Моника снова будет воплощением позитива.

— У нас какой-то праздник, а я, старая склеротичка, забыла? — спросила Моника, открыв любовнику дверь.

— Извини за испорченное воскресенье, — просто сказал Иннокентий, вручая букет. — Я действительно хотел отвезти тебя на залив. Давай в следующее воскресенье махнем в Выборг?

— Давай ничего не планировать. Нет ничего хуже обломанных надежд. Иди руки мой и за стол.

Простота отношений радовала и одновременно пугала Иннокентия. С одной стороны, не надо напрягаться с ухаживанием. С другой стороны, случались моменты, когда он жалел, что в Монике нет тайны, что она обходится без кокетливых взглядов, вздохов, недосказанности… Не так, чтобы он остро нуждался в них, но граница между мамой и любовницей с Моникой была очень зыбкой.

Она не встречала его при параде. Он часто видел ее без косметики и в растянутой футболке — а всего-то прошло каких-то три года с их первой деловой встречи. Деловой с ее стороны, а он просто поехал забрать игрушки, которые Лида заказала из нового магазина. Склад оказался в жилой квартире, хозяйкой оказалась она — одинокая красивая женщина.

О том, что хозяйка одинока, Иннокентий узнал в свой второй приезд. Вынужденный. Моника ошиблась с комплектовкой заказа — уверяла потом, что совершенно случайно. Клиент заставил ее открыть при нем коробку, чтобы не возвращаться еще раз. И в этот момент позвонила мать и рассказала, что Никита вернулся в семью.

Иннокентий орал в трубку, как ненормальный, а потом выдал незнакомой женщине все, что думает про свою сестру и её муженька. Потом плавно перешёл на их с отцом аварию. Лицо у него тогда горело ещё свежими шрамами. И так, слово за слово, Иннокентий не заметил, как посвятил Монику во все свои проблемы. А у неё он только спросил про настоящее имя, уверенный, что Моника — всего лишь ник на сайте.

Тогда он очень нервничал, его трясло, глаза были на мокром месте… При выписке врачи советовали обратиться за помощью к психологу, но он тянул и вот так, случайно, нашёл себе другую терапию… Моника сказала, что таким ему за руль садиться нельзя. Он не возражал и согласился на чай.

Время было позднее. Можно было и поужинать. Он не отказался ни от чего. Только спросил, не будут ли у нее из-за него проблемы? Она так мило улыбнулась, что могла больше ничего не говорить. В постель она уложила его все так же молча. Просто подошла сзади, когда он ополаскивал тарелки от «фейри», и обняла. А он не был готов ни морально, ни физически к подобному продолжению вечера.

До аварии он не заводил постоянных девушек. Он жил между двух огней: отцом и дядей, у которых были диаметрально разные взгляды на женщин. Для одного они были святыми, для другого — шваль, которым нужны лишь деньги, и незрелый мозг племянника, подстегнутый гормонами, потянулся к дяде, который и начал скидывать ему девок на месяц, на два, не разрешая держать их при себе дольше, чтобы ненароком не привыкнуть.

И в итоге Иннокентий отдалился от отца из-за вечного осуждения с его стороны, а после аварии и своего отсутствия на похоронах вина за непослушание навалилась на сына всей мощью. Он и пошел к сестре, считая, что лишь она, такая же непослушная, поймет его боль. Он бегал по ее поручениям: то за памперсами, то за детским питанием, а вот сейчас приехал за игрушками и одеждой. Но никак не за женщиной.

Моника не слушала его слабые протесты, да и те быстро закончились, когда он остался без джемпера. Его голод, казалось, не шёл ни в какое сравнение с ее жаждой. Холодная постель прогрелась мгновенно и не остывала до самого утра.

— Сегодня все можно, — уверяла и успокаивала она парня.

Что там! Им бы все равно не хватило даже полной пачки. И сигарет тоже. Он давно столько не курил. В больнице почти бросил, а тут не удержался — взял даже женские, тонкие, с ментолом…

— Ты всегда так много куришь? — спросил он, освобождая пепельницу от окурков.

В комнате стоял туман и смрад от табака и запаха разгоряченных тел.

— Нет, только сегодня, — ответила незапланированная любовница, даже не подумав натянуть одеяло на голую полную грудь.

Он хотел спросить и про другое, но постеснялся. А потом ответ пришёл сам собой — Моника попросила его прийти ещё раз, уверяя, что ей от него ничего не надо. Кроме… Да, этого у них всегда было много. Но ведь это не всё в их отношениях? Ведь не всё? Он спрашивал себя об этом каждый раз, когда уходил из её квартиры, и не находил в душе ответа, в правдивости которого не усомнился бы.

Не всё, были ещё вкусные ужины.

— Опять поругались?

И вопросы, на которые Иннокентию не хотелось отвечать. И он не стал ничего говорить. Молча собрал посуду и отнес в раковину. Наверное, это их любовный ритуал: он моет чашки и тарелки, а она в этот момент покрывает его спину лёгкими поцелуями. А потом он вытирает о полотенце руки, поднимает их вверх, точно сдаётся в любовный плен, медленно поворачивается и остаётся тут же голым по пояс. Теперь его очередь раздевать её, но не в кухне. Он берет её за руку, но ведёт она — это её квартира, она тут хозяйка и просто разрешила ему малость похозяйничать в своей постели.

Но сегодня всё пошло не так. Моника осталась у окна, чуть приоткрытого — как раз, чтобы уходил дым от сигарет с ментолом.

— Лида дура, абсолютная дура, — не удержался Иннокентий, хотя не собирался говорить про ссору с сестрой.

Он прислонился к мокрому краю раковины, не заботясь о сухости джинсов, и рассказал про спектакль и Мышку, опустив лишь ту часть информации, которая касалась Насти лично и его утренней встречи с ней.

— Просто он ребёнок. Непосредственный. Вот и просит то, что хочется в данный момент, — выдохнула Моника последнюю затяжку и затушила сигарету о блюдце. — Добрый ребёнок. Он просил сказку, разве это плохо? Ему ж четыре года! Какая потом сказка… Потом начнется суровая школьная жизнь с домашками и двойками. И он же не мороженое у тебя клянчил, он просил купить сыр. И не для себя, а для маленькой несчастной мышки. Ты какой-то прямо злой дядя… Подстать мамаше. Ну, правда, котик, ну нашел из-за чего ругаться… Ну снял ты ему бабу, и что? Он счастлив, ты хороший дядя…

— Тебе смешно!

Моника действительно улыбалась.

— Господи! Ну что мне плакать из-за твоей сестры теперь?! Хватит… И вообще я её жуть как люблю. Если бы не она, ты бы ушёл и у меня никогда бы не было моего славного котика.

— Я попугай, а не кот! — огрызнулся вдруг Иннокентий на привычное обращение.

Моника улыбнулась ещё шире.

— Точно, точно. Попка-Дурак, заладил одно и то же. Отпусти сестру. Дай ей спокойно жить. Она взрослая баба и знает, что ей надо…

— Нет, не знает! — Иннокентий схватил табурет и подсел к Монике. — Этот Никита кретин, мразь, подонок…

— Он ее муж и отец ее детей. Это данность. А твоё мнение о нем засунь себе знаешь куда. Меня уже реально достало это тебе повторять в сотый раз. И меня достало ругаться с тобой из-за твоей сестры.

— А ты не ругайся! — продолжал Иннокентий зло. — Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав. А прав я, что она должна сделать аборт и начать жить без своего Никиты. Нормально жить.

— Ты так считаешь, а она так не считает. И кто дал тебе право решать, от кого ей рожать? Что ты вообще в их семью лезешь? Тебя деньги волнуют? Ну не давай им ничего, тебе полегчает? Она и так осталась без всего. Что ты у неё ещё отнять хочешь? Ты вот отца защищаешь, а я бы так с родной дочерью не поступила, что б там ее муженёк ни вытворял.

Иннокентий отвернулся. Он тоже не думал, что у отца имеется завещание, в котором Лида вообще не фигурирует. Ни квартиры, ни денег, ничего ей не оставил отец. Ему, правда, тоже. Денег на счетах много не было, всё в обороте фирмы, а там хозяин — дядя Серёжа. Иннокентий сейчас просто так, как и отец раньше, номинальный директор. Но у Лидки, у неё-то вообще ничего нет. Когда отец говорил, что Никита ни копейки от него больше не получит, Иннокентий даже не подозревал, насколько сказанные в запале слова являлись юридической правдой.

— Я его не защищаю, — сказал он, как отрезал. — Отец не собирался умирать. Он сделал все, чтобы при разводе Никите ничего не досталось. Пришёл к нам гол как сокол, пусть таким же и валит. Можно сказать, это было последнее желание отца, и я обязан его выполнить.

Моника отвернулась к окну и тяжело вздохнула.

— Ты её не разведёшь. Она не уйдёт от Никиты. Это только если Никита окончательно уйдет от неё. Но не она. Она его любит. Тебе этого не понять.

— Мона, как можно его любить?! — Иннокентий схватил Монику за руку и развернул к себе. — Да он ноги об неё вытирал!

— Можно, — ответила она едва слышно. — Очень даже можно. Я же сказала, что тебе не понять. Я восемь лет бегала за одним мужиком, зная, что у него есть ещё одна баба. Я даже знала, когда он прямо от неё ко мне приходил. Но я всё надеялась, что он выберет в итоге меня: я ведь красивее, у меня есть деньги, квартира, машина, я готовлю хорошо… Мама говорила мне, дура, очнись. Сестра, подруга, да я сама иногда, стоя перед зеркалом, говорила то же самое. И при этом ждала из года в год чуда.

— Но чуда не произошло, да? — спросил Иннокентий, вдруг почувствовав под сердцем неприятную резь. — Ну и как ты поняла, что хватит терпеть?

— Никак не поняла, — Моника смотрела ему прямо в глаза. — Он женился на третьей. Ну, а у меня табу на женатых. Семья — это святое, даже такая, как у твоей сестры. Не лезь…

Но Иннокентий будто не слышал её слов. Снова держал за руку и очень крепко.

— Но вот именно ты и должна хотеть, чтобы я вытащил сестру из этого болота!

— Это невозможно. Это в сердце, понимаешь?

— И тебе её не жалко?

— Мне жалко себя. Жалко, что я трачу на неё свои нервы и драгоценное время с тобой. Ты можешь не говорить больше со мной о сестре, можешь?

Иннокентий отдернул руку, точно обжегся.

— А с кем мне ещё говорить?

— С самой сестрой говори, с матерью…

— А тебя я что? — он вскочил, чуть не опрокинув табурет. — Буду только трахать приходить?

Она ничего не ответила, но и взгляда не отвела.

— Тебе не важно, что меня волнует? — чуть ли не кричал он.

Моника тоже поднялась, но осталась за столом, опершись на него обеими руками.

— Да неужели, кроме сестры, тебя ничего не волнует? Даже наша погода! Я устала слушать про Лиду. День изо дня одно и то же. Устала! Неужели ты этого не понимаешь? Расскажи, что ли, о новом тракторе!

— Тебе это не интересно…

— Мне так же неинтересно про Лиду. Уясни это раз и навсегда. В моем доме с этой минуты это запрещенная тема. Ты спросил моего мнения, я тебе сказала всё, что думаю. Я не хочу тебя переубеждать, но и ты не ищи во мне поддержки для своих действий. Её не будет. Я считаю, что ты не прав, что лезешь к ним. И точка.

Моника закрыла рот, и Иннокентий вдруг почувствовал нестерпимое желание закрыть дверь. С другой стороны. Эта женщина только что выставила его вон из своей души. А он-то думал, что её заботит его внутренний мир, а вышло так, что выслушивала она его из жалости.

Уйти. Может, и не хлопнув дверью, а прикрыв тихо, но прямо сейчас. Пока пахнущие сигаретами руки не коснулись его лица. Оттолкнуть её будет сложно. Почти невозможно.

Вот так и вышло. Моника сделала к нему шаг, распластала пятерню по его вздымающейся груди, и он обмяк — сдулся, как мячик, из которого вышел весь воздух, вся злость. И сейчас она накачает его совсем другим — безумным желанием близости с ней. Простую кровать с тигровым постельным бельём из Китая, она превращала в полигон страсти. И вот он уже без футболки и уже почти без штанов — он сейчас снимет их сам и прямо в кухне, настолько они жмут.

Уйти? Зря он, что ли, цветы с тортом покупал? Шёл мириться, а в итоге… Уйти… Если только в комнату, на кровать, под ледяное одеяло, не способное даже на градус понизить температуру его тела. Моника — кипятильник. Какой-то очень крутой, доводящий кровь до кипения за секунду. Завтра понедельник. Но это будет только завтра…