Глава 27

Владислава с Аркадием улетели.

Эльза, под предлогом, что дети не могут спать одни на взрослой кровати, вернулась в свою прежнюю комнату, Герберт слышал, как сестра принимала душ. Если лишь на минуту позволить себе не помнить о том, что там сейчас находится его сестра, то можно поверить в то, что все по-прежнему, что там за стенкой Владислава. Она всегда перед сном мыла голову, а утром просто принимала душ. Странно, но за два месяца, что она жила в этой комнате, он привык к этим звукам, и они его не раздражали. Совсем. Почему же сейчас ему не нравится слышать, как льется вода?

А она все льется и льется. Льется и льется! Да сколько же можно-то уже?

Герберт стоял у окна в полной темноте – свет в комнате включать не хотелось, за окном еще совсем раннее утро, на дворе осень, и полоска неба на востоке только-только начинала светлеть, но горящие на их улице фонари не позволяли ее рассмотреть. Герберт лишь на минутку позволил себе думать о том, что в соседнем душе сейчас Владислава, он даже почувствовал запах ее геля для душа. Апельсин. Да, ее гель для душа пах апельсинами.

Впрочем, это всего лишь его фантазии: там, за стенкой, не Владислава, а его сестра и вполне может быть, что Эльза воспользовалась гелем, оставленным Владиславой.

Лампочка на воротах замигала зеленым цветом, а в следующую минуту ворота открылись, и во двор въехал автомобиль. Гена вернулся из аэропорта, он отвозил Владу и Аркадия, через час их самолет взлетит, унося с собой ту единственную женщину, которая так была нужна Герберту здесь.

За два с половиной месяца, что она была в его жизни, два месяца дома и две недели в больнице, Герберт привык, прикипел к этой уникальной женщине. Когда оказалось, что она нужна ему? Не в плане работы, а в плане комфорта, в плане правильности происходящего?

Она не позволяла себе ничего лишнего. Ни намека, ни взгляда, ни улыбки. Он злился на нее за то, что она заставляла его ходить по коридорам больницы с костылями. Через боль в ноге, в руках и локтях, через его пот и усталость. Кто придумал такую терапию для больных, заменивших сустав? Она ходила все эти тысячи шагов рядом с ним. Проход по коридору в одну сторону – это 200 шагов. Он ковылял, она шла и отмечала его расписание. Он ненавидел больных, ходивших так же, как он, медперсонал, дурацкий синий с серыми пятнышками линолеум на полу.

После первых 4-х коридоров, потом 10-ти, а потом и 20-ти он падал, обессиленный, в свою кровать и молчал. Сил на то, чтобы даже лечь удобно, у него не было. Владислава, проявляя деликатность, поправляла, ставила рядом с кроватью его тапки и выходила из палаты. Она оставляла его ровно на то время, чтобы он лег удобно, выматерился, скрипя зубами, и отдышался. Он был ей за это благодарен – предложи она ему в этот момент помощь, и он бы на нее сорвался. Она давала ему чувствовать себя не больным инвалидом, а нормальным, сильным мужиком.

Он хорошо помнит самый первый их совместный рабочий день. Это было за день до его операции.

В самый первый рабочий день она пришла в больницу, а по сути, на работу, одетой в строгое серое платье, с убранными в гладкую прическу волосами. Именно такой – строгой учительницей – она и предстала перед ним.

Нет, не так! Не учительницей, а красивой женщиной. И такой ее увидел не только он сам.

Аркадий вдруг зашел к нему в палату с тем кофе в кружке-термосе. За все время пребывания Герберта в больнице, Аркадий никогда не приходил к нему с кофе, а почему-то в тот день пришел. И тоже увидел Владу такой. И не просто увидел! Этот стареющий ловелас положил глаз на его, Герберта, личную помощницу. Его женщину. Герберт это сразу понял. И ошибиться он не мог. Таким взглядом не смотрят на красивых женщин просто так! Аркадий ее уже мысленно видел в своих объятиях. Да вот только опоздал! Герберт уже ее не отдаст. Никому.

Этот смешной пункт в рабочем контракте, что они оба с ней придумали, ничего не значит. Он сам его составлял, значит, сам и имеет право решить, когда его расторгнуть. Ему надо было ее успокоить, уговорить принять его предложение о работе.

Он думал о ней с того вечера, когда она ушла домой с рыжим котенком на руках. Гена проводил ее до квартиры, отнес пакеты с вещами для кошечки, вернулся, сел за руль и, глядя на Герберта в зеркало заднего вида, произнес:

– Третий этаж, квартира номер 57, окна на другую сторону дома. Квартира двухкомнатная, съемная, в нормальном состоянии, живет она в ней одна. Мужчины в этой квартире не бывают – запасные тапки имеются, но они женские.

Герберту не надо было ничего отвечать, он лишь кивнул, и Гена завел автомобиль и привез его обратно в больницу, в личную палату.

То, что Владислава официально замужем, Герберт знал, как знал он и то, что у нее есть взрослый сын и даже уже внучка имелась.

Ну и что? Что это меняет, если живет она одна, и в съемной квартире?

За все два с половиной месяца, что она прожила рядом с ним, она ни разу не упомянула свою семью, ни разу не говорила с ними по телефону, ни разу не получила от них ни одного сообщения. Выглядело все так, будто именно они вычеркнули ее из своей жизни.

Муж – чиновник в министерстве, сын занимается бизнесом, фирма, кстати, записана на Владу и досталась она парню от отца. Живут, развлекаются, общаются между собой – сын с женой и малолетней дочерью два месяца назад летали в отпуск. Живут они, кстати, все вместе в огромной квартире в центре города в доме сталинской постройки. Герберт даже нашел информацию о том, что это когда-то были коммуналки, и одна из комнат, площадью в 18 квадратных метров, принадлежит Владе, досталась ей по наследству от матери.

– Муж, значит, у нас чиновник в министерстве… Очень интересно, очень! И чем же Вас, уважаемая, муж-то не устроил? Почти четверть века в браке, поженились совсем молодыми и не по залету. Так, а это у нас кто? – Герберт открыл страничку в соцсетях какой-то девицы по имени Дарья Весна.

Сплошной гламур, красивые фото и умные мысли. Впрочем, мысли стопроцентно принадлежат не девице, и чтобы понять это, Герберту достаточно было прочесть всего лишь одну надпись под фото хозяйки странички. На фото дЕвица-красавица сидит на подоконнике в клетчатом пледе, будто бы случайно сползающем с обнаженного плечика, и тоскливым взглядом смотрит в окно. Подпись под фото гласит: «А вам тоже тасклива когда ваш любимый музчина гдето далеко?»

– Твою ж в душу! Ты в школу ходила, Дарья? – Герберт выругался вслух, прочитав только лишь одну подпись.

– То, что ты Весна – это понятно! За окном зима, а ты тут в одном пледе на подоконнике восседаешь. Горячая штучка, говоришь? Да нет, похоже, что безмозглая ты, Дарья Весна! И любовника своего палишь на раз-два! – рассмеялся Герберт, пролистав фото девицы на ее страничке и обнаружив на одном из фото плечо «любимого музчины», на другом – его спину и седой затылок.

– А это мне на сладкое! – рассмеялся Герберт, когда он на одном из фото обнаружил отражение мужчины, сидящего напротив девицы за столом.

Мужчина говорил по телефону и явно не видел или привык, что его любовница постоянно делает фото и себя, и еды. Девица пыталась сделать красивое фото салата на фоне зимнего пейзажа за стеклом ресторана. То, что в этом же стекле отразится и ее загадочный любовник, она не учла. Или намеренно это сделала? Мотив девушки Герберту был безразличен, потому как в отражении он узнал мужа Влады.

– Вот, значит, как, да? Седина в висок, бес в ребро, прилив крови ниже пояса? А прилив-то, похоже, сильный, раз до мозга кровь не доходит, да, господин Тарасов? Променять свою жену на вот эту вот Дарью Весну! – Герберт рассмеялся, когда понял, что, а точнее, КТО стал причиной того, что Владислава ушла от мужа.

– А сынулька-то, похоже, принял сторону папеньки, да? Ну как же, как же: папа – это деньги, а мама что? Домработница, кухарка и нянька для малолетней внучки в одном лице.

Узнав все, что он хотел о семье Влады, Герберт выдохнул. Да, официально Владислава, так же как и Натали, все еще замужем, но это совсем не одно и то же! Совсем! О своей семье Владислава не говорит, не скрывает, а просто не говорит. Он затронул один раз эту тему и получил короткий и сухой ответ:

– У меня есть сын и внучка, мы не общаемся не по моей вине, и на моей работе, Герберт Альбертович, это не отразится.

– Вы замужем? – задал он ей все-таки вопрос и замер. Хотелось услышать от самой Влады. Вдруг она любит своего мужа такой же больной любовью, как Натали?

– Официально замужем, но живем порознь.

– Почему?

– Вас это не касается.

– А если муж решит вернуть Вас в семью?

– Я не предмет интерьера, чтобы меня убирать или возвращать! – последовал ответ.

И надо сказать, что и сухой тон Влады, и ее короткие ответы очень даже устроили Герберта. Тогда устроили. А сегодня она, едва услышав, что муж в больнице, полетела к нему. Когда же ты была искренней, Владислава? Тогда или сейчас?

Твою ж в душу! Почему ж ему так плохо? Колено начало болеть – а вот это совсем нехорошо. Совсем! У него тут проблем целый воз и маленькая коляска. Хорошая, кстати, такая коляска для близнецов, дорогая.

Рука сама потянулась к телефону. Герберт нашел в списке контактов Владимира Чернова, не глядя на время, набрал и лишь потом глянул на табло часов, светящихся в темноте. Впрочем, сегодня рабочий день, и Владимир должен был уже проснуться.

– Какие люди! Герман Альбертыч! Какими судьбами? – парень шумно дышал в трубку.

– Надобность в твоем агентстве возникла! – Герберт усмехнулся. – Отвлекаю? С ритма тебя не сбиваю? Мне перезвонить?

– Я на беговой дорожке, спортом занимаюсь, а не тем, что ты там подумал. Ну а то, что по делу звонишь, так ты меня даже не удивил, веришь? Не девочка же я по вызову, чтоб ты мне звонил ни свет, ни заря просто потому, что меня хочешь увидеть! По телефону изложишь или хочешь – лично встретимся? И нет, не сбиваешь, я уже закончил. Умеешь, можно сказать, вовремя позвонить, – парень хохотнул.

– Владимир, давай при личной встрече. Я сегодня буду в городе. У меня встреча с небезызвестным тебе Дмитрием Леонидовичем в 2 часа дня. Давай до него увидимся? Скажем, в час дня. Сможешь подъехать в «Глорию»?

– Не боишься засветить наш с тобой контакт перед Зубровым?

– Не боюсь, тем более что не он будет героем нашего с тобой романа.

– Как скажешь! – Владимир рассмеялся. – Рад был услышать тебя, Герберт. Увидимся.

– Взаимно!

Ответом Герберту был смех парня. Теперь, пожалуй, можно и позавтракать, и кофе выпить. Герберт подхватил костыль и поковылял на кухню. Когда он туда вошел, Нина отчитывала новую горничную за то, что она разбила любимую кружку Влады:

– Ну, что за горе? Вона сколько их у вас тута стоит! – оправдывалась девушка. Слух Герберта резануло. За эти два месяца, что здесь жила Владислава, он отвык слышать неправильные слова и обороты в разговорной речи.

Он молча замер в дверном проеме за спиной девушки. Нина его заметила, но вида не подала. Не нравится ей эта девица, вот Герберт уверен в этом! Потому-то и молчит его верная экономка, не выдает его присутствия.

– Что ж, обеднеет, что ли, ваш хозяин от одной разбитой кружки? Я сейчас уберу, он и не заметит!

– Это была любимая кружка Влады, его личной помощницы!

– Тю! Так даже не его? – раздалось от девушки. – Она же не хозяйка здесь, чтобы я ее боялась! Такая же прислуга, как Вы или я. Нина, а Гена, водитель, женат? У него женщина есть? А у хозяина есть? Хотя, откуда у него! Он же не ходит никуда. Такой красивый и уже инвалид. Бедный!

– Тамара, не слишком ли много Вы болтаете и вопросов задаете? – терпению Герберта наступил конец. – Вы не забыли, что еще на испытательном сроке? Неважно, кому принадлежит та или иная вещь в моем доме. Она. В моем. Доме. Вам все ясно?

Девушка испуганно обернулась на звук его голоса и кивнула. Герберт продолжил:

– И скажу сразу, чтобы Вы не решили, будто я не замечу, если Вы разобьете еще что-нибудь – в доме везде стоят камеры слежения. Поверьте, я все увижу и замечу! Это понятно?

– Да.

– Хорошо! Идите, работайте!

Девушка ушла, а Герберт опустился на свой стул, и Нина тут же поставила перед ним кашу. Он кивнул и даже уже зачерпнул ложкой, но понял, что не хочет он кашу. Совсем. Только от одного вида варева его мутит.

– Нина, сделай мне кофе. Не хочу есть!

– Всем доброе утро! Это кто это у нас тут не хочет завтракать, а? Наш папочка не хочет? – в столовую вошла Эльза, ведя за ручки детей. Настроение сестры было прекрасным.