Глава 16

Марк

Понимаю, что с ней так нельзя, но остановиться просто не могу, меня прет от того, как вспыхивают ее щеки, как на лице появляется глубокая растерянность. Мне бы научиться общаться с ней иначе, наверное, чтобы не пугать, чтобы не шарахалась она от меня при каждом к ней прикосновении. Ведь мне чертовски хочется, до ломоты в теле хочется ее касаться. И доверие ее глазах видеть хочется, конечно, куда без этого. Я не одуванчик вообще ни разу, и осознаю в полной мере, что пугаю этого мышонка трусливого, но это выше моих сил, просто что-то нереальное себя в руках держать. Я же и так из последних сил сдерживаюсь.

Моя мышка, ты же меня с ума сводишь, девочка. Я, конечно, представлял, знал, что так бывает, примеры перед глазами были, у нас вся семейка такая пришибленная, если втрескались, то с разгона и навсегда.

А она опять голову в плечи вжимает, на меня глаза свои ореховые таращит, губы непроизвольно облизывает. Эти губы вообще история отдельная, я до сих пор не понимаю, как вообще себя в руках держать умудряюсь.

— Еська, — она обескураженная совершенно, не успевает среагировать на мой выпад. Хватаю ее, прижимаю к себе, черт, я так долго однозначно не продержусь.

Моя мышка, моя особенная девочка, что ж в тебе такого, что меня на тебе так клинит. Все мозги мне выжрала, зараза упрямая. И трясется вечно, как банный лист, словно я хоть раз позволил себе грубость. Нет, ну может словесно позволил. Но меня тоже можно понять, в конце концов я терпением особым никогда не отличался, просто тут ситуация особенная и человечек особенный.

— Марк, — она ожидается пытается отстраниться, вырывается чего-то, ладошки свои в мою грудь упирает, лишь сильнее раззадоривая. Я понимаю, конечно, что пугать ее сейчас — последнее дело, но и отпустить ее не могу.

— Мышка, вот че ты такая неугомонная, я же пока ничего не сделал, — улыбаюсь, глядя на то, как расширяются ее зрачки.

— Пока? — уточняет, мило шевеля носиком.

— Смешная ты, Еська.

— Ай…

Подхватываю ее под бедра, прижимаю к ближайшей стене — теперь это традиция. Даже боль в руке уже не кажется такой острой, у меня тут личная анестезия имеется, в виде одной трусливой мышки.

— Ты чего, опусти меня на пол, — барахтается в моих руках, а мне нравится именно вот такое положение.

— Неа, — усмехаюсь. — Есь, я сейчас сделаю кое-что, ты только не дерись.

— Что? — озадачено.

— Это, малыш.

А к черту.

Мышка не ожидает, конечно, от меня такой подставы, наглости даже. Подхватываю ее крепче, приподнимаю выше и просто целую, потому что не могу больше, просто не могу держать себя в руках. Я устал, чертовски устал себя контролировать.

Она сначала зависает от неожиданности, напрягается всем телом, а потом, видимо, придя в себя после секундного шока, начинает вырываться и меня отталкивать. Только бесполезно это, нереально меня от нее теперь отлепить.

Я жестить не собираюсь, естественно, все понимаю, даже несмотря на фейерверки в моем воспаленном от одержимости этой девочкой мозгу, я еще сохраняю частичку здравого смысла, а потому целую свою мышку осторожно, не напирая, но и отстраниться ей не позволяю. Медленно, провожу языком по губам, проникаю внутрь, а мышка, зараза мелкая, противится, зубки свои острые стискивает, головой вертеть пытается.

Нет, так дело не пойдет. Продолжая удерживать ее одной рукой, второй я, чуть отстранившись, зарываюсь в длинные, шелковистые волосы, дурея от непередаваемых ощущений.

— Не бойся меня, Есь, — смотрю в ошарашенные моей выходкой глаза мышки, кажется, она настолько дезориентирована моим поведением, что до сих пор не может прийти в себя. И я этим, конечно, собираюсь воспользоваться. — Не бойся.

Я вновь наклоняюсь к ее губам, целую, перемещаю руку на подбородок мышки и слегка на него надавливаю, чтобы зубки свои красивые разомкнула, чтобы мне поддалась. Потому что я хочу ее целовать, нормально целовать, по-настоящему, по-взрослому. И целую, языком проникаю в ее рот, преодолевая не слишком энергичное, я бы даже сказал, пассивное сопротивление.

Наверное, именно так выглядит капитуляция. Тяжело вздохнув и вряд ли отдавая себе полный отчет в действиях, Еся, обхватывает меня ногами, и пальчиками своими красивыми сжимает мои плечи, а в следующий момент меня просто уносит в рай, потому что мышка моя маленькая, шутливая и до ужаса упертая, начинает отвечать. Робко. Не умело даже. Совершенно не умело. И эта ее неопытность, даже в таком невинном вопросе, как поцелуй, мне крышу срывает.

Господи, дай мне сил не сорваться на этом месте. Не целовалась, эта девочка даже не целовалась никогда, я уверен, это чувствуется в каждом неумелом движении ее языка, в неуверенности ее общей.

Ох, мышка, я тебя научу, я тебя всему научу. Я хороший учитель.

Первым прерываю поцелуй, мне чертовски сложно, меня словно клеем строительным к ней прилепили, но надо, потому что для нее это слишком, не готова она пока.

— Никогда не целовалась? — улыбаюсь, глядя в совершенно ошалелые глаза.

Кажется, кому-то понравилось.

Однако долго мне наслаждаться видом такой вот, дезориентированной, расслабленной мышки не удается, потому что малышка моя зубастая приходит в себя и начинает дергаться.

— Есь, я бы на твоем месте этого не делал, я все-таки в одном лишь полотенце, и ты сейчас его сорвешь. Мне, конечно, все равно, но…

Она застывает мгновенно. Уже хорошо — мыслительный процесс запущен, информацию впитываем и воспринимаем как надо.

— Зачем ты это сделал? — выдыхает насупившись.

— Сделал что? Поцеловал?

Она кивает в ответ, такая смешная, наивная еще. Где ж тебя такую мышку сделали? Я ж много девчонок знал, они не такие были, все больше раскрепощенные, опытные даже, и в ее возрасте, — тоже. А тут фиалка нежная, даже целоваться не умеющая. И не могу сказать, что не рад этому простому факту. Рад, охренеть как рад. Потому что это все мое, теперь только мое.

— Захотелось просто, — пожимаю плечами, опускаю малышку на пол, сам поправляю полотенце.

— Твоя рука, — мышка восклицает так громко, и так неожиданно, что я, признаться, вздрагиваю.

Не сразу понимаю, о чем она, и только проследив за испуганным взглядом, догоняю, в чем дело. Перебинтованная рука снова кровоточит, даже на полотенце следы остались.

— Надо перебинтовать снова, надо…

— Перестань, это всего лишь кровь, — улыбаюсь так широко, как дебил последний.

Меня трогает ее такая неподдельная забота, испуг в глазах, словно ей действительно не все равно, и я хочу надеяться, что так и есть на самом деле, эгоистично хочу. Я вообще не понимаю, как умудрился так глупо поранить руку, психовал чего-то, у меня вообще бывает, это я в отца — разгон от режима «плюшевый мишка» до режима «готов разорвать всех нахрен» — три секунды. Никогда не умел это контролировать, и вряд ли когда-то научусь. В очередной раз задетый недоверием этой заразы упертой, пошел громить кухню, ну как пошел, не планировал, конечно, но кухонная утварь, словно чувствуя мое, не самое приподнятое настроение, совершенно не давалась в руки.

Остановиться нужно было еще на первой, свалившейся на пол сковороде, с самого начала же было ясно, что ничерта никакая готовка не задастся. И я удивился, конечно, завидев на кухне мышку, думал, в норке своей прятаться будет столько, сколько возможно, а она пришла. Сначала взбесился, нагрубил незаслуженно, не люблю я, когда из меня жертву делают, тем более из-за такой мелочи, а потом, услышав тон командный почти в ступор впал.

А мышка моя шустрая и догадливая, быстро просекла, где и что искать. И все у нее так слаженно получалось, что я залюбовался невольно. И все бы ничего, если бы нее заявление, совершенно не к месту возникшее. Уехать она собралась, как же. Кто ее теперь отпустит-то? С проблемами ее я разберусь, конечно, так или иначе, либо из нее правду вытяну, либо сам выясню, а дальше по обстоятельствам.

А вообще я знатно так поржал, осознав, что беспокоит этого мышонка бедового. За меня она переживает, дурочка. Да кто ж меня тронет-то? С другой стороны, мне понятнее ее позиция стала, меня отпустило немного, я даже злиться перестал. Почти. Меня вообще вся эта ситуация как-то немного из колеи выбила и я, честное слово, просто забыл, что запер дверь на ключ, не было у меня никакого четкого плана действий, но совру, если скажу, что не кайфанул при виде растерянной мышки. Я ведь стук не сразу услышал, а когда услышал, рванул к двери, не озадачившись собственным внешним видом, думал, случилось чего. О том, что дверь входную запер и ключи в карман убрал, я вспомнил в последний момент. Мышка, ожидаемо, мой импровизированный стриптиз не оценила, а я в очередной раз не упустил возможности ее подразнить. Ей все равно привыкнуть придется.

Вообще я мог бы успеть к приезду курьера, если бы не отвлекся на переписку. А я отвлекся, решив, блин, что пора перестать играть в молчанку, мышка себя явно изводила, по крайней мере, я так думаю, хочу думать. Вообще, тупость несусветная — вся эта ситуация, — я же реально к самому себе ревную эту мышь бедовую. По-хорошему, заканчивать бы надо, объясниться с Есей, да беда в том, что я очень слабо себе представляю, как на нее всю правду вывалю.

— Марк, ты меня слышишь? — в мое сознание прорывается тоненький голосок мышки.

Мотнув головой, я возвращаюсь в реальность. А в реальности моя мышка, стоит напуганная, и на мою руку то и дело взгляд переводит. Бледная вся, словно сейчас в обморок грохнется, а этого нам не надо.

— Так, бери давай вот это все, — киваю на сложенные на комоде коробки, — и иди на кухню, я сейчас обработаю и вернусь.

— Я помогу.

— Есь, — вздыхаю тяжело, — мне успокоиться надо, я не уверен, что смогу держать себя в руках, а ванная у меня маленькая, пространство замкнутое, — мне точно не надоест ее подразнивать, — иди на кухню.

Мышка некоторое время смотрит на меня пристально, губы поджимает, совешенно не понимая, как это на меня действует, а потом нахмурившись, берет меня за запястье и произносит:

— Пойдем.