Глава 22

Марк

Я погорячился, конечно. Это я уже после сказанного понял.

— Что ты сказал? — после некоторой паузы, уточняет мышка.

А мне уже поздно заднюю давать, все, финита ля комедия. Я вообще не планировал пока открывать свой маленький секрет, но момент подходящий как-то сам подобрался. Не могу я, просто не могу больше от нее скрывать такую важную вещь. И не хочу.

Ничего не отвечаю, молча смотрю на свою раскрасневшуюся девочку. Она красивая такая, до невозможности. Влажные волосы разметались по подушке, губы мною зацелованные слегка припухли, глаза горят, то ли гневом праведным, то ли возбуждением, которого просто не может не быть, грудь под моей футболкой вздымается. Бля, да я же от вида ее одного сейчас кончу. Я засматриваюсь на открывшуюся передом мной картину и пропускаю хлесткий удар маленькой ладошкой.

Не сразу понимаю, что происходит, и лишь спустя долгое мгновение осознаю, что получил пощечину.

Сажусь поверх ног Еси, ладонью потираю пострадавшую щеку, внимательно наблюдая за своей мышкой.

Она, кажется, сама от себя ничего подобного не ожидала, и теперь смотрит на меня, как на удава. И столько страха в ее ореховых глазах, что мне самому от себя тошно становится. Скольжу взглядом по тонкой фигурке, по испуганному личику, по застывшей в воздухе ладошке. Мышка моя, кажется, даже дышать перестала, в ожидании моей реакции.

— Заслужил, — усмехаюсь, продолжая потирать горящее от удара лицо, — но больше так не делай.

Она начинает приходить в себя, дергается, пытаясь выбраться. Я не позволяю. Нет, мышка, теперь ты окончательно попалась. Нависаю над ней, опираюсь на одну руку и заглядываю мышке в глаза. Она, видимо, впадает в небольшую истерику, потом что уже в следующий момент начинает яростно вырваться и колотит меня своими маленькими кулачками, очевидно, не рассчитывая силу. Бьет меня, что есть мочи, елозит по простыне. Я сначала позволяю, потому что заслужил и ей это явно нужно, но поняв, что Еся не успокоится, перехватываю сначала одну руку, потом вторую, и удерживая их за запястья, завожу ее руки наверх, и немного придавливаю хрупкое тельце тяжестью собственного веса.

— Отпусти меня, пусти.

Она не сдается, продолжает бороться, а из уголков глаз выступают слезы.

Черт.

— Успокойся, малыш, ну чего ты дерешься?

Продолжая удерживать ее запястья, я наклоняюсь к лицу и начинаю покрывать поцелуями глаза, скулы, маленький носик, подбородок. Еся ожидаемо продолжает вырываться, вертит головой из стороны в сторону.

— Пусти меня.

— Отпущу, если перестанешь драться.

— Как ты мог?

Она прекращает вырываться, но смотрит с таким горьким укором во взгляде, что я просто теряюсь на миг.

— Есь.

— Отпусти меня, пожалуйста.

Я убираю руку, откатываюсь в сторону. Еся тут же занимает сидячее положение и двигается к стене, после чего хватается за одеяло и тянет его на себя, словно оно хоть как-то ей поможет, защитит.

Боится? Меня боится?

Я дурак, конечно, нужно было иначе, мягче. Но в самом деле, это ведь был идеальный момент. Я бы еще долго не смог признаться, ходил бы вокруг да около, бесился, к самому себе бы мышку ревновал. А так…

— Есь, посмотри на меня.

Она не реагирует, только выше одеяло натягивает и устремляет совершенно пустой взгляд в стену. Мышка не шевелится даже, будто неживая, и только тонкие дорожки слез, скатывающиеся по щекам, говорят об обратном.

— Еся, — я тянусь ладонью к ее лицу, а она отворачивается, не позволяя себя касаться.

— Как ты мог? У меня же никого, кроме нег… — она не договаривает, поворачивается ко мне лицом, усмехается грустно, — никого, кроме тебя не было, а ты вот так…

— Есь…

— Давно ты знаешь?

— С первого дня, — не вижу смысла лгать и изворачиваться, а потому говорю, как есть.

Ее губ вновь касается кривая усмешка. Еся опускает взгляд, смотрит на одеяло и молчит. А меня начинает потряхивать. Потому что лучше бы она продолжала вырываться, лучше бы колотила меня своими маленькими кулачками, кричала в конце концов, но не молчала вот так.

— Есь, я не собирался…

— Что ты не собирался, Марк? Или лучше Ежик? — она поднимает на меня глаза.

Во взгляде ее читается тотальное разочарование. И нет там больше ничего, ни страха, ни упрека.

— Ты все это время знал и просто врал, глядя мне в глаза, врал.

— Я ни разу тебе не солгал, — замечаю справедливо.

— Ну да, формулировки. Ты просто не сказал правду. Зачем ты так со мной? Ты знал и играл, смешно тебе, наверное, было?

— Мышка…

— Зачем, Марк?

Я всякое предполагал: злость, страх, негодование — и, казалось, готов был к любому повороту, но мышка меня все равно удивила. И теперь я смотрю на нее, — такую потерянную, смотрю в мокрые от слез глаза и не знаю, что сказать, что ответить на ее вопрос, а потому не придумываю ничего лучше, кроме как просто ее поцеловать.

Она не ожидает, конечно, и только вскрикивает звонко, когда, дернув на себя одеяло, я откидываю его в сторону, хватаю свою мышку за ноги, тем самым укладывая ее на спину и нависаю сверху. Все происходит так быстро, что малышка, очевидно, даже понять ничего не успевает, и я, конечно, пользуюсь ее смятением, наклоняюсь и целую ее мягкие, припухшие губы, проталкиваю язык внутрь. Секунды спустя Еся начинает приходить в себя, острыми коготками впивается в мои оголенные плечи, а я кайфую от этой легкой боли. В голове вихрем проносятся картины из недавнего прошлого: совместный душ, мышка, так шикарно выгибающаяся и ластящаяся, словно ласковая кошечка, и мой, пожалуй, самый яркий в памяти оргазм. И, наверное, я урод конченный, потому что должен свою мышку успокаивать, а я снова думаю о том, как охрененно будет в ней.

— Тихо, Мышка, маленькая, — я перехватываю ее руки, пригвождаю их к матрацу, — девочка моя, прости меня, слышишь, Еся, не было мне смешно, малыш, совсем не было.

— Марк…

Я не хочу слушать и слышать ничего не хочу. Она в моих руках, моя мышка, остальное подождет до завтра. Целую свою малышку, она ожидаемо упирается, крутит головой, но уже спустя несколько секунд сдается, издав обреченный стон.

— Моя, только моя, — шепчу, словно одержимый.

Отпускаю ее руки, позволяя обхватить свою шею. Ладонью скольжу по оголившимся бедрам, поднимаюсь выше, раздвигаю стройные ножки. Отрываюсь от охренительно сладких губ, заглядываю в глаза своей малышке. Подернутый дымкой возбуждения, расфокусированный взгляд вставляет похлеще всякого афродизиака. Касаюсь губами подбородка и медленно спускаюсь к груди, прихватываю через ткань затвердевший сосочек, посасываю. Я еще там на кухне понял, что мышке нравится, что она точно также теряет связь с реальностью. Тону вместе с ней в этом безумии. Она ерзает по простыне, кусает свои красивые губки и на меня пристально смотрит. Не отталкивает, ждет дальнейших действий, и я, конечно, оправдываю ее ожидания, оставляю грудь, спускаюсь к впалому животику, задираю мешающую моим планам футболку.

— Подними попку, — смотрю на свою разгоряченную малышку. — Еся, подними, — повторяю настойчивее, и она выполняет.

Шире раздвигаю ее ножки, покусываю кожу на плоском животике, наблюдая за реакцией своей малышки. Будучи готовым к возможному просветлению и некому сопротивлению, устраиваюсь удобнее меж разведенных ног и оставляю легкий поцелуй на коже чуть выше лобка.

— Марк, — она шепчет тихо, но вопреки моим ожиданиям не предпринимает попыток отстраниться, в очередной раз меня удивляя.

Не теряя времени, подтягиваю малышку ближе и касаюсь ее языком, пробую, смакую. Она пахнет мылом и меня это дико раздражает. Я хочу чувствовать ее запах, ее вкус, и я попробую, обязательно попробую. У меня был опыт орального секса, но ни разу он не заводил меня так, как заводит сейчас. Потому что это не просто физиология, нет, это потребность, одержимая, жгучая, инстинктивная. Потребность в этой девочке, в ее близости.

Провожу языком по малым губам, слегка их покусывая, ласкаю неторопливо. Поднимаю глаза, встречаюсь взглядом с мышкой. Она только губки свои красивые кусает и на меня смотрит, а потом проводит язычком по пересохшим губам, очевидно, не осознавая, как действует на меня это простое движение.

— Моя, — повторяю, словно одержимый.

Раскрываю нижние губы, указательным пальцем провожу по сердцевине сверху вниз, осторожно, чтобы не причинить боль, кончиком пальца проникаю в узкое, горячее лоно. Еся дергается, машинально сводит ножки.

— Тшшш… не надо, расслабься.

Улыбаюсь ей и провожу языком по горячей, влажной плоти, обвожу набухший клитор, слизываю выступившую влагу, продолжая помогать себе пальцем, ласкать, растягивать. Мышка вздрагивает, откидывает голову на подушку и выгибается красиво. Охрененное зрелище, каждый день бы смотрел, и буду смотреть. Она моя, только моя, и я научу ее, всему научу.

Я не выдерживаю, ее возбуждение, ее желание, мне крышу сносят, и я набрасываюсь на нее словно зверь одичалый. Вылизываю жадно, словно в последний раз. Перед глазами все темнеет, собственный пульс грохочет в ушах, все вокруг теряет значение. Есть только моя мышка, тихо постанывающая и извивающаяся на постели. С каждым движениям языка стоны становятся громче, движения тазом увереннее. Мышка, должно быть, сама того не осознавая, шире разводит ножки и пальчиками своими тонкими зарывается в мои волосы. Я точно поеду крышей.

Кончиком языка обвожу клитор, надавливаю и втягиваю его в рот, посасываю и кайфую от того, как потеряв контроль, Еся начинает стонать, подмахивая бедрами в так моим движениям. Невероятная, моя девочка. Сейчас, глядя на нее, чувствуя ее возбуждение, я понимаю окончательно, что она такая же ненасытная, как я. Страстная, горячая и только моя.

— Марк…

Она выгибается сильнее, начинает дрожать, а я продолжаю остервенело ее вылизывать, пальцами проникаю глубже и понимаю, что не выдержу, не остановлюсь, не смогу.

— Марк.

По ее телу проходит крупная дрожь, бедра машинально сдвигаюсь и с громким стоном мышка начинает кончать, сотрясаясь в третьем за вечер оргазме, а я не отпускаю ее до тех пор, пока не утихают последние его отголоски.

В последний раз провожу языком по горячей мякоти, отпускаю мышку, стягиваю с себя белье и устраиваюсь между расставленных ножек. Притягиваю размякшую малышку ближе, обхватываю член ладонью и начинаю медленно водить вдоль влажной, розовой плоти.

— Марк не…

Еся приходит в себя, наконец осознав происходящее. Поздно. Не могу больше, хочу ее, сдохну просто. Ставлю свободную ладонь на матрац, нависаю над мышкой, заглядываю в глаза, продолжая водить членом меж разведенных губ, до зубовного скрежета стискивая собственные челюсти.

— Мышка, — целую ее скулы, невесомо касаюсь губ.

Я хочу ее, так сильно хочу, что перед глазами все расплывается.

— Марк… — шепчет тихо, но не отталкивает.

— Скажи мне да, мышка, сажи да, я так хочу тебя, малыш, с первого дня, хочу в тебя…