Глава 16

На меня наваливается дикий ужас напополам с обреченностью, а взгляд полуголого разгоряченного мужчины ударяет наотмашь.

Я леденею от страха, продолжаю пялиться на Гуна, на его смуглую грудь с литыми мышцами, на кожу, которая лоснится от пота, и поднимаю взгляд, сцепляюсь со звериным взглядом, который сражает наповал. Меня сносит его ненавистью, жаждой, одержимостью.

Вижу, как играют желваки на щеках с густой щетиной.

Настоящий варвар. Необузданный и дикий, к которому невозможно зайти со спины.

Каким-то феноменальным образом он почувствовал мой взгляд и, развернувшись, пульнул в меня топоры, то есть не в меня, а в мою сторону, давая ясно осознать, что если бы я была врагом, целившимся исподтишка, была бы уже мертва.

Монгол не промахнулся бы, он целился в мишень, а не в меня…

– Ты что застряла так, кыз?!

Резкий голос и я пугаюсь, словно меня второй раз поймали с поличным на преступлении.

Не удерживаюсь и с визгом лечу прямиком в ящик с картошкой.

– Ты чего так разоралась?

Шаркающий звук тапочек доходит до слуха, и я быстро поднимаюсь, наспех смахиваю грязь с одежды.

– Вай эй, тебя только за чертом посылать.

Старушка окидывает меня недовольным взглядом, пялится на тазик, который я набрала. Хмурится, приближается вплотную, всматривается в лицо.

– Кожа бледная с испариной, а щеки горят. Опять плохо? Жар поднимается?

Чувствую, как дрожат колени и сердце бьется где-то в горле, отвечаю, но голос дрожит:

– Нет, все хорошо, я сейчас… сейчас.

Осматривает меня еще раз с ног до головы и бросает, прежде чем скрыться за дверью:

– Поторапливайся. Пойдем.

Подбираю с пола железный таз, пару вывалившихся картошек бросаю обратно в ящик, а когда выпрямляюсь, почему-то опять разворачиваюсь к окну, чуть не роняю таз вновь от понимания, что меня поймали с поличным.

Монгол, должно быть, сейчас стоит прямо за окном. Страшный. Высокий. Разыгралось воображение и начало казаться, что его тень падает на меня, опутывает тьмой.

Чувствую жгучий стыд, но одергиваю себя от этой мысли.

Вообще-то бандит здесь он, похитивший меня.

Бунтарский дух поднимается, и я вскидываю подбородок, не хочу доставлять Монголу лишнее удовольствие, гашу смятение, пусть кожа горит и полыхает. Я отбрасываю волосы движением головы. Разворачиваюсь и быстро выключаю свет, выхожу из кладовки. И да. Мысленно показываю определенный палец высокомерному дикарю.

– Так, иди накрой на стол в гостиной. Скоро садимся ужинать.

– Что?

Отставляю тарелку с салатом, который только что нарезала.

– Ты ведь услышала, что я сказала.

– Да… просто я не думала… я думала, что перекушу на кухне с вами.

Приподнимает бровь и понимающе кивает.

– Не хотела попадаться на глаза Гуну?

Прячу глаза. Я знаю, что мне предстоит еще огрести за свой проступок. Монгол не из тех мужчин, которые бросают слова на ветер. Он сказал, чтобы я не думала о побеге, а я его совершила. Греет душу разве что та мысль, что он грозился не спасать меня, но все же сжалился…

Выдыхаю тяжко.

– Если хозяин захочет тебя увидеть, Слава, он тебя найдет.

– Я понимаю.

– Так что на стол накрывать придется и даже поужинать. С хозяином. Ты ведь не хочешь голодной ходить?!

Опять вскидываю глаза.

– Я думала, с вами…

– Главное то, что думает Гун, а он дал четкие указания. Хозяин хочет, чтобы ты села с ним за стол как гостья. Не зли его просто. Так что иди, возьми тарелки и расставь. Как выйдешь, прямо по проходу, а затем налево.

Нехотя поднимаюсь. Беру тарелки со столешницы. Рассматриваю красивый орнамент. Даже в доме в самой глуши хозяин не поскупился на роскошь.

Почему-то вспыхивает злорадство, смотрю на тарелку и попутно думаю: не уронить ли ненароком.

Дуреха. Знаю.

Ценю чужой и свой труд, поэтому спокойно расставляю все необходимые приборы, затем блюда, салаты.

Ухожу с головой в процесс. Когда заканчиваю, выдыхаю.

Рассматриваю пространство. Во всем чувствуется восточный мотив, что неудивительно. В камине полыхает огонь. Здесь приятно, свет чуть приглушен и на стенах картины. Уютно как-то. Отстраняюсь от всего. Подхожу к стенам поближе и рассматриваю пейзажи, замираю на одном наброске.

На нем изображен пустырь. Просто земля в рытвинах и небо, бескрайнее, бесконечное и в самой дали маленькой кляксой, наверное, человек, странник, идущий по пути одиночества.

Я так чувствую, так вижу. Картина передает настроение, втягивает, заставляет разглядывать каждый мазок.

Мурашки начинают бегать по спине от какой-то смутной тревоги, которая просыпается в душе от созерцания этого одиночества.

Низковатые, хриплые вибрации за спиной заставляют все волоски подняться дыбом, тело окаменеть и пропустить ледяной импульс в позвоночник, когда ухо опаляет мужское дыхание:

– Тебе нравится живопись?

– Просто любознательность, – отвечаю подчеркнуто равнодушно.

– Девочка очень любопытная попалась.

Странно, но мне слышна улыбка в его голосе и дыхание ударяет в самую макушку. Прикрываю веки, давлю в себе вспышку смущения.

Он знает, что я наблюдала за ним полуголым, восхищалась литой фигурой и умением, которое он демонстрировал на заднем дворе, словно настоящий варвар орудуя топорами, и в каждом жесте проскальзывала смертоносность воина.

– Интересная картина. Она манит, – отвечаю, чтобы хоть как-то скрыть свое смятение.

– И чем же тебя привлекла именно эта? – в вопросе явно сквозит ирония. Монгол считает меня взбалмошной недалекой девицей, которая склонна к импульсивным поступкам.

Может, он и близок к истине. Правда, в жизни я обычно сама рассудительность, а в шоковых ситуациях работают инстинкты. Главный из которых – держаться как можно дальше от мужчины, застывшего за моей спиной.

Ощущаю на затылке его дыхание, по коже опять гарцуют мурашки и мне хочется высказаться.

– Ты не отвечаешь, – опять явная ухмылка слышна в интонациях, и я закусываю нижнюю губу, углубляюсь в созерцание, чтобы ответить то, что улавливаю:

– Здесь изображен странник, проходящий свой путь, несущий свое бремя. Штрихи пропитаны горестью, она в каждом мазке.

Говорю, чтобы не испытывать гнетущую тишину, не ощущать напряжение мужчины, как вязкую дымку, затягивающую меня в какие-то странные, дикие ощущения, что вспыхивают в животе.

– Я бы назвала эту картину “Одиночество”…

Резкий рывок и меня разворачивают, сильные пальцы прожигаю кожу на локте, а взгляд мужчины нечитаемый. Наклоняется в мою сторону. Не знаю, чего ждать, и просто выпаливаю вопрос, который вертится на языке:

– Кто ее нарисовал?

– Не задавай лишних вопросов.

В голосе металл, интонации – чистый приказ.

– Ты предельно вежлив, – отвечаю зло, – я просто спросила и поделилась своим восприятием. Красивая картина, талантливая работа.

– Художник давно мертв, – чеканит ответ и на миг мне кажется, что я дотронулась до чего-то тайного, запретного, того, что все еще не зажило.

Прикусываю губу и опускаю взгляд, а затем почему-то перехожу на шепот.

– Я не хотела причинить боль своими словами. Я сожалею.

Пальцы обхватывают мой острый подбородок. Сталкиваюсь с пронзительным янтарным взглядом Монгола. Миндалевидные глаза желтеют, светлеют, веки прищуриваются, а уголки порочных губ приподнимаются в легкой ухмылке, придавая чертам зловещий вид.

–  Не играй с огнем. Сожжет.

Мы сейчас так близко друг к другу, мне приходится задрать голову, чтобы смотреть на огромного мужчину.

Безумно хочется отпрянуть, увеличить расстояние, чтобы не подпадать под эту ужасающую энергетику, но не могу двинуться, меня словно прибило к полу, и я облизываю губы, когда сканирующий взгляд Монгола останавливается на моих устах.

– О чем именно ты сожалеешь: о картине или о себе?

Голос у него такой гортанный, что у меня все внутри вибрирует и в животе сжимается спираль, и злость обдает жаром из-за его пренебрежительного тона и того, как он общается. Свысока. Словно с нашкодившим котенком.

– Обо всем сожалею! О том, что в моей жизни появился Айдаров, а затем и ты! Беседуешь со мной как ни в чем не бывало, а я чувствую, знаю, что за побег мне еще предстоит нести наказание. Потому что ты чертов псих, повернутый на мести!

Что-то вспыхивает в глазах мужчины, зрачки расширяются, затапливают радужку, наклоняется совсем близко и меня обдает терпким запахом: ментоловая свежесть напополам с сандалом.

Все. Выбесила. Как пить дать. Понимаю это, но вытягиваюсь как струнка. Человек не может все время бояться. Пружину, если сильно прижать, то она потом больно ударит.

– Ты хочешь продолжить то, на чем мы остановились в спальне?

– Нет… – слово застревает в горле, неожиданно сухом, как пустыня.

– Ты либо маленькая лгунья, либо отчаянно веришь в свою ложь. Наблюдала за мной, я видел, как смотрела, чувствовал твой взгляд…

– Это запрещено?!

Вскидывает покалеченную бровь.

–  Ну почему же, я разрешаю смотреть.

Отпускает меня резко и отходит к окну. Монгола привлекает собачий лай, но он быстро стихает, а я всецело обращаю свое внимание на варвара.

Он стоит ко мне как бы боком, смотрит вдаль, словно я перестала для него существовать и сейчас он где-то в своих мыслях и до слуха доходит, как Тургун проговаривает вскользь:

– Малышка, оказывается, на редкость проницательна. Ты удивительно правильно назвала картину, Алаайа. “Одиночество”. Когда-то я так ее назвал…

Ответил вроде и мне, а ощущение, что не здесь он сейчас, не со мной. В мыслях своих, воспоминаниях. И что-то в моем сердце тянется к Гуну. Хочется подойти и уткнуться подбородком в эту широкую спину, обнять.

Хочу понять его, узнать, какие тайны он скрывает. Присматриваюсь.

Мой похититель опять в черном одеянии. Почему-то ловлю себя на мысли, что это единственные цвета, который он носит. Исключительно темные, мрачные. Сейчас Монгол в классических брюках и в сорочке с закатанными рукавами. Видимо, это любимые цвета в одежде, а может, и извечный траур. Все может быть.

Бросаю взгляд в сторону выхода. Хочется вернуться на кухню. К Рении. В обществе старушки я чувствую себя комфортно, будто под защитой.

– Даже не думай опять бежать.

Поразительно. Монгол и не обернулся. Просто уловил. Звериные повадки.

– Я так громко думаю?

Не удерживаюсь от вопроса.

– Ты слишком много думаешь. В том и твоя беда.

Улыбаюсь. Продолжаю рассматривать Гуна. Просто не могу от него оторваться. Сорочка на нем смотрится стильно, облепила широченные плечи и открывает моему взору ромбовидную вязь на предплечье.

Монгол стоит уверенно, широко расставив ноги, грудная клетка распрямлена, одна рука в кармане брюк.

В целом он оставляет впечатления человека, который привык управлять. Лидер. Это чувствуется даже в позе тела, в повадках, в манере речи.

Приподнимает четко прорисованный подбородок, а я скольжу взглядом по его резкому профилю. Мужественность – вот что в нем цепляет. У него слишком необычная внешность, чтобы ее уложить в привычные каноны красоты, но есть харизма.

Опять смотрю на татуировку на виске, хочу понять, что там за орнамент, но у меня не получается. Эта вязь словно ускользает от моего восприятия. Нужно подойти очень близко, чтобы картинка сложилась, а на подобное я не осмелюсь.

– Не боишься глаза сломать, малышка? Для той, которая так отчаянно ненавидит и боится своего похитителя, ты слишком яро меня рассматриваешь.

– У тебя интересные татуировки. Хочу запомнить, чтобы ничего не упустить, когда буду давать показания следователю.

Хмыкает, смотрит на меня так, словно сканер включает. Понимаю, что веду себя если не глупо, то как минимум отчаянно. Монгол делает шаг в мою сторону, но наше уединение нарушают.

– Ну вот и готов мой фирменный кускус, – голос Рении для меня становится спасением.

Наблюдаю, как женщина ставит блюдо традиционной восточной кухни на стол.

– С пылу, с жару. Все горячее. Я сегодня превзошла саму себя, думаю, нашей гостье должно понравиться. Я пока заварю ароматный чай и пирог скоро доставать из печи.

Рения щебечет то ли мастерски игнорируя напряжение, которым пропитана вся комната, то ли действительно не замечает.

Бросив почтительный взгляд на Монгола, старушка уходит, а Гун делает то, чего бы я никогда не ожидала от варвара. Он подходит к столу и отодвигает для меня стул.

Смотрит на меня своими раскосыми глазами, молчаливо приказывая занять место рядом с ним.

Занимаю предложенное место. Он садится во главе стола и как ни в чем не бывало бросает салфетку на свое колено, накладывает мне на тарелку еду, пока я в шоке наблюдаю за такими разительными переменами.

Я считала его мужланом, который ест, как дикарь, но никак не ожидала, что Гун умеет управляться со столовыми приборами, как человек знатных кровей.

Наконец, замечает мою заторможенность и на мой вопросительный взгляд отвечает ровно:

– Ешь, невеста.

Беру вилку на автомате и отвожу взгляд, смотрю на новые для меня блюда и решаю уйти от давящего молчания к трапезе, чтобы только не смотреть на мужчину, о котором я не знаю ровным счетом ничего и который рушит все мои предположения относительно его персоны.

Так и хочется спросить: «Кто же ты, Монгол?».

Но он опережает меня, когда делает глоток воды и, слегка откинувшись на высокую спинку стула, задает неожиданный вопрос, хотя нет, скорее, приказ отдает:

– Расскажи мне о себе, Ярослава.

Заставляет поперхнуться, поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Монголом, он смотрит пристально, даже не скрывая своего мужского интереса. Скользит взглядом по моему лицу и опускает его к груди. Заставляет чувствовать себя обнаженной.

– Что вы хотите узнать?

Отвечаю робко и замолкаю, когда мужская рука зарывается в мои волосы, которые я скрутила в жгут на затылке, и чуть тянет, заставляя пряди рассыпаться по плечам.

– Ты определись уже, выкать мне до конца или все же лучше перейти на ты, учитывая, что мы успели познакомиться достаточно близко.

Прикусываю губу, Монгол выбивает из меня воздух одним лишь словом, которое произносит мягко, словно ласкающе, все еще не отнимает руки от моих волос.

– Что мне рассказать вам? – решаю гнуть свою линию и пятерня в волосах сжимается, заставляя корни натянуться.

– Скажем, почему согласилась стать невестой Айдарова? За сколько продалась?

В шоке смотрю в раскосые глаза мужчины, не успеваю уловить смену его настроения от вальяжно-расслабленного до агрессивно-наступательного. Монгол смотрит в упор, и я не выдерживаю его давления, опускаю свой взгляд на бокал с водой, ощущаю, насколько сильно у меня пересохло в горле.

Опять немного тянет меня за волосы, заставляя поднять глаза, которые уже наполнились слезами.

– Ты делаешь мне больно, Гун…

Стоит словам упасть с губ, как он резко отдергивает пальцы, словно сам забыл, какая сила сосредоточена в его руках.

Смотрит на меня, а я теряюсь, опускаю голову и рассматриваю восточные блюда.

– А что, если я не продавалась? – поднимаю подбородок, вскидываю бровь с вызовом.

– Я хочу услышать твою версию, Алаайа. Удиви меня.

Пальцы сжимают вилку с силой, так и тянет ткнуть ею Монгола за то, что он дезориентирует, заставляет испытывать сложные чувства. Но несмотря на весь свой запал, сама не знаю почему, я начинаю свое откровение, слова сами летят с губ.

– Сложно быть нелюбимой дочерью и чужой в собственном доме, Монгол. Особенно это тяжело, когда ты еще совсем ребенок…

Подается навстречу, правда, мимика его лица не меняется. Холодная заинтересованность. Только и всего.

– Тебя отдали на откуп, так как ты была нелюбимой дочерью? – приподнимает бровь, показывая, насколько скептически воспринял мои слова.

С ним не может быть легко. Не надеюсь, что поймет меня правильно, но все равно хочется все рассказать, поделиться своими мыслями хоть с кем-то.

И где-то в глубине души тлеет огонек надежды, что поверит мне, воспримет ситуацию с моей стороны.

– Не совсем так. Меня отдали Айдарову, потому что он выбрал именно меня. Любую бы отдали. Вернее, этот человек бы взял. Настасью, меня, даже Марину. Есть порода людей, которым закон не писан. Они делают, что считают нужным, отбирают то, что считают своим.

Уголки его губ ползут вверх в ухмылке.

– Я надеюсь, ты сейчас не про меня рассказываешь?

Трясет от избытка чувств. От его пренебрежительного тона.

– Нет. Просто в этом ты похож на Мурата.

Говорю в сердцах правду, совсем не ожидая той реакции, которую вызывают мои слова у Монгола.

Его глаза вспыхивают, губы сжимаются в суровую линию. Желваки ходуном ходят на скулах, и у меня рождается твердая уверенность, что мои слова он воспринял как оскорбление.

– У тебя слишком длинный язык.

– Я вижу своего похитителя именно таким. Это правда.

– У каждого она своя. Но мы говорим сейчас не обо мне. Я все еще хочу услышать твою историю. Ты рассказывала про нелюбимого ребенка, Ярослава.

 Воспоминания приносят грусть.

– Нелюбимый ребенок, – тяну губы в улыбке и начинаю играть с салфеткой, опускаю взгляд, внимательно рассматривая мелкие пупырышки.

– Так было не всегда. Я еще помню те времена, когда все было иначе. Папа любил меня, души не чаял в маме, в нас. Я помню ярким кадром из детства, как он кружил меня, подняв к самому потолку, и наш заливистый смех разлетался по всему дому. Я была беззаботным ребенком, даже чутка разбалованным. Но в один день все изменилось.

Отрываю взгляд от убитой в моих руках салфетки и смотрю в раскосые глаза, все такие же холодные и отстраненные.

– Смерть близкого тяжелое испытание и каждый справляется с этим так, как может…