61

Просыпаться мне совсем не хочется, но не самое ароматное дыхание Риты прямо в лицо выбора не оставляет.

— Фу, — отворачиваю её морду, а потом треплю по загривку. — Тебе нужно почистить зубы.

— Удачи тебе попробовать это сделать, — слышу насмешливый голос, и вместе с ним в мою голову резко врываются все воспоминания вчерашнего дня. Все.

Я распахиваю глаза и резко сажусь на кровати. Голова тут же кружится, а внизу всё отдаёт тяжестью.

Вяземский стоит у шкафа. Голый.

Рефлекторно я вскидываю руки и закрываю глаза.

— Серьёзно? — он уже откровенно забавляется. — Но ладно. Зато сиськи не прикрыла хоть.

Чёрт.

Второй рукой тут же пытаюсь прикрыть свою обнажённую грудь, но вдруг самой становится смешно. Да, именно такой коктейль — веселье, смущение и “вот же пиздец”.

— Вставай, Валькирия, — слышу шорох одежды и осторожно убираю руку от лица. — Я собрал нам с тобой завтрак, но поедим уже в лесу.

— В… лесу? — смотрю на него, моргнув несколько раз.

— Ну да, — отвечает так, словно это обычное дело. — Пойдём поохотимся на птиц. Мне нравится бывать там после секса.

М-м… что?

Боже, он и правда странный.

И… красивый.

Да, мой гормональный фон сейчас проворачивает со мной это — я вдруг вся таю от одного его вида. Я не художник, конечно, вообще не человек искусства, но откровенно любуюсь сейчас на то, как яркий золотистый солнечный луч падает на кожу Кирилла, подсвечивая его странные татуировки.

— Только не говори, что тебе жалко бедных куропаток, — Вяземский достаёт из шкафа чёрную футболку и натягивает её.

— Я рубила курам головы с восьми лет, — пожимаю плечами, прижимая к груди одеяло.

— Я буду ждать тебя внизу, — Кирилл берёт куртку и идёт к двери.

— На душ двенадцать минут? — не удерживаюсь от шпильки, пряча улыбку.

— Чего? — он оборачивается, непонимающе сведя брови.

— Ничего, — качаю головой, опустив глаза и прикусив губу, чтобы не хихикнуть.

Вяземский прищуривается — это я замечаю, когда так не вовремя снова вскидываю на него глаза. Но тут же делаю невинный вид, и он, поджав губы, выходит из комнаты.

Через двадцать минут мы уже шагаем по тропинке, минув калитку на заднем дворе его дома, к лесу. Сегодня в воздухе как-то по особенному пахнет хвоей. Погода стоит тихая и не холодная, хотя шапку я и натягиваю, заправив выбившиеся из косы волосы за уши.

— И часто ты ходишь в лес? — завожу разговор первая, потому что мне, в отличие от Вяземского, как-то некомфортно шагать в тишине.

— В смысле ты спрашиваешь, часто ли я трахаюсь?

Удивлённо хлопаю глазами, не сразу осознав, что он просто поддевает меня. Сам ведь перед этим сказал, что любит ходить в лес после секса.

— Что? Нет! — морщусь, ощущая, как щёки теплеют. — Я спрашиваю именно про лес.

— Часто.

— Любишь тишину?

— Лес учит быть внимательным к деталям. Однажды я заблудился в нём в свои девять. Пошёл сам утром и бродил до темноты.

— Тебя нашли?

— Да. Но я уже и сам вышел. Сначала было весело, потом начал паниковать, когда понял, что потерялся, а потом пришлось вспомнить всё, что знаю.

— И не страшно было возвращаться потом? Ты ведь испытал страх в лесу. Люди обычно не очень стремятся вернуться в те места, где испытали сильный стресс.

— А ещё научился гасить приступы паники и воспроизводить в памяти то, что казалось неважным. Сосредотачиваться.

Он… правда очень своеобразный. И, признаться, многие его понятия о жизни вызывают во мне уважение. Я тоже никогда старалась не бежать от проблем, предпочитая встречаться с ними лоб в лоб. Его философия близка мне.

Со страхом и тревогой я осознаю, что Вяземскому, кажется, отдалось не только моё тело, но и душа уже на подходе. Уже зависла над пропастью, занеся одну ногу и готовая прыгнуть в эту опасную бездну под названием Кирилл Вяземский.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он неожиданно, когда мы уже подходим к опушке.

— В смысле? — смотрю на него непонимающе.

— Болит?

А.

О-о.

Вот так забота.

— Вроде нет, — пожимаю плечами, но посмотреть на него в этот момент не решаюсь, предпочитая пялиться себе под ноги.

— Хорошо.

— Хорошо? — всё же вскидываю на него глаза, потому что тоном он говорит это странным.

— А ты думала, я с тобой в лесу собираюсь только на птиц охотиться и бутерброды есть? — ухмыляется и обдаёт таким взглядом, что моя кожа моментально нагревается.

Следующие полтора часа мы углубляемся в лес. Кирилл рассказывает о том, сколько раз тут бывал в детстве, какие места знает, как быстро выйти на автомобильную дорогу, если пройти по тропе за озером. Показывает небольшой водопад, о котором не знает никто из его семьи, и где он раньше прятался, когда нужно было привести голову в порядок, где любил читать в тишине.

Говорит открыто, иногда улыбаясь. Он кажется таким… настоящим. Собой.

Настоящим собой, да.

Вот тут, в лесу, в капюшоне толстовки, с рюкзаком с бутербродами и с арбалетом на поясе. Словно из другого времени и пространства. Не опасный мажор, сын мафиозного авторитета и его правая рука, а молодой и свободный дух леса.

Это очаровывает меня. Сметает в груди последние барьеры. Память ещё пытается подкинуть воспоминаний, как он притащил меня к себе в дом, как заставил унизительно спать на покрывале в углу его спальни, как обидно называл существом… Но тут же сама противостоит себе, напоминая, как он бережно поднял меня, избитую, тогда в парке, как в кровь разодрал руки о камни, пытаясь откопать под завалами, как ласкал вчера, даря необыкновенные ощущения.

Он сложный, да.

И любить его будет сложно.

И признать себе в том, что мне хочется этого, тоже сложно.

Но ведь… хочется.

Мы устраиваем небольшой привал и завтракаем. Мне кажется, никогда я не ела таких вкусных бутербродов с бужениной и мясом, и никогда не пила такого вкусного чая, как из термоса из нержавейки, который взял Кирилл.

Мне хочется смеяться, хочется слушать его, его голос и смех. Видеть его улыбку.

— Смотри, — говорит Кирилл, прищурившись и замерев. — Там, в роще.

Чуть дальше от нашего привала я замечаю шевеление в кустах. Осторожно беру арбалет и прицеливаюсь, как и учил Вяземский. Плавно выдыхаю, выравниваю грудную клетку и отпускаю стрелу.

Мимо.

— Чёрт, — морщусь недовольно.

— Мазила.

— Что? — резко развернувшись, сердито смотрю на Кирилла, а потом пинаю его кулаком в плечо.

Но даже не успеваю убрать руку, как он перехватывает моё запястье и тянет меня на себя, вынуждая запалиться ему прямо на грудь.

Наши губы встречаются. Первое касание — столкновение, а второе внезапно такое нежное, что у меня по позвоночнику бегут мурашки.

За лёгкими прикосновениями идут в ход языки. Они сплетаются, сражаясь за первенство, но я проигрывают, когда ладонь Кирилла сжимает мою грудь. Выдыхаю резко, запрокинув голову и позволяя настойчивым горячим губам коснуться нежной кожи шеи.

Жар начинает охватывать всё тело. На улице поздняя осень, а мне хочется содрать с себя всю одежду, чтобы унять этот жар. Хочется снова ощутить руки Кирилла на моём теле.

Сам виноват, что разбудил его… Оно теперь и меня саму удивляет ненасытностью и желанием.

Рядом слышится тихий треск. Я приоткрываю глаза и тут же вцепляюсь Кириллу в плечи.

— Что случилось? — он не останавливается, продолжая ласкать языком чувствительное место у меня за ухом.

— На нас смотрят, — выдаю сдавленно, кивая на кусты чуть дальше, за которыми притаился молодой олень.

— Ну и пусть, — Вяземский не отвлекается, пробираясь ладонью под мою куртку.

Но я так не могу. Большие внимательные глаза смотрят так, будто осуждают нас за то, чем мы собрались тут заниматься.

После моего недолгого сопротивления, Кирилл сдаётся. Нехотя оторвавшись от меня, он поднимается с настила и протягивает руку мне, потом сворачивает наш коврик, подхватывает рюкзак и кивает идти дальше.

— Найдём другое место, где я смогу тебя хорошенько оттрахать, Валькирия, раз уж ты оленей стесняешься.

Какое-то время мы ещё гуляем по лесу. Связь тут слабая, но всё же сообщения пробиваются. Майя пишет, что Германа завтра должны выписать.

— Хреново, что он вообще в этот замес попал, он не имеет ко всему этому отношения, — говорит Кирилл, сводя брови, его взгляд становится тяжёлым.

— А то, что случилось в клубе, как-то связано с этими ублюдками, что хотели навредить Рифме?

— Связано, — лицо Вяземского мрачнеет, в глазах появляется опасный отблеск. — И они заплатят. И за то, что с тобой случилось тоже, Анжелика. Я ведь едва тебя не потерял.

Его слова пробивают прямо в грудь, и я не нахожусь, что ответить. Только моргаю несколько раз, замечая, как в носу начинает щипать.

— Как ты вообще нашёл нас? — спрашиваю негромко. — Здание было небольшим, но ты довольно быстро добрался. Амина сказала сегодня утром.

Она действительно это сказала мне, когда мы встретились в коридоре. Что хорошо, что Кирилл нашёл нас так быстро, спасатели сомневались, что нам с Рифмой хватит воздуха — так рассказал ей Пётр.

Кирилл как-то долго молчит в ответ, и это кажется мне странным. В какую-то секунду я даже думаю, что он словно избегает моего взгляда. Но потом он поворачивается и говорит:

— У тебя в плече стоял маячок.

Я замираю. Останавливаюсь. Хлопаю пару раз глазами, пытаясь точно понять, не ослышалась ли.

— Что, прости?

— Вчера в больнице его убрали.

У меня в голове начинает звенеть. Уши закладывает, а сердце в груди разгоняется. В горле появляется неприятная горечь, словно желчь поднялась.

— Ты… ты совсем уже очумел, Кирилл? — мой голос дрожит, а горло сдавливает. — Ты… ты вживил мне маячок? Как животному?

Он поворачивается ко мне, тоже останавливаясь, складывает руки на груди.

— Слушай, Валькирия, не кипятись, — смотрит в упор, а я не выдерживаю и делаю шаг назад, от него, потому что чувствую, как земля между нами начинает трещать, расползаясь и постепенно, с каждым его словом превращаясь в пропасть. — Сначала я подумал, что так тебя будет легче отследить, ты ведь постоянно пыталась сбежать. Ты стала свидетельницей одной важной информации, и я хотел убедиться, что всегда, если что, смогу тебя найти.

— Найти для чего? — у меня начинают неметь губы. — Чтобы закрыть рот? Чтобы…

— Ты хочешь, чтобы я сказал это вслух?

— Да, уж попробуй.

Я вижу, как на его побледневшем лице выступают желваки, как напрягается подбородок. Вяземский поджимает губы, а я чувствую по ним такую внезапную тоску, ведь я только каких-то десять минут назад их целовала. Тоску — потому что уже знаю, что…

— Лика, ты узнала то, чего не должна была. Мне пришлось принять меры. Но это всё прошло, тебе ничего не угрожает.

Вот как… Прошло, говоришь.

— Когда ты подсадил маячок? — задаю вопрос, но тут же сама на него отвечаю, догадавшись. — Это сделал Вэл.

Кирилл кивает.

Мать же твою… А мне ещё и непонятно было, почему плечо так саднит…

— А потом? Почему потом не вытащил? — Внутри начинаю вся дрожать и вибрировать от злости и разочарования, перетекающих в глухую ярость.

— Я… — на мгновение мне даже кажется, что Вяземский теряется. Но это только кажется, ведь такие ублюдки всегда на все сто уверены в себе. — Пока мы искали Варю, я видел, что стало с Игнатом, — его голос звучит неожиданно глухо. — И у отца были проблемы с одной из группировок, там совсем отбитый глава, и… я вдруг представил, что они вот так… и тебя. Тогда я смогу найти тебя быстро.

— Ты больной, — я прикрываю глаза, пытаясь немного успокоить бурлящий внутри коктейль. — На всю твою ебучую голову.

— Лика, — он делает ко мне шаг, длинные пальцы смыкаются на моём локте, но я тут же выдёргиваю руку и отступаю, ощущая, как внутренности обжигает ядовитым гневом и обидой.

— Не прикасайся ко мне, — шиплю сквозь зубы. — Не смей, Кирилл! Я не часть твоей коллекции, слышишь?

— Какой нахер коллекции?

— А такой. Думаешь, это не видно? Амина мне рассказала, как ты собираешь необычные вещички. Редкие книги, старое оружие, рысь вместо домашней кошки… И деревенская дикарка в постели, да?

— Дура! — он снова шагает ко мне, но я выставляю ладонь, и Вяземский неожиданно замирает. Мышцы под курткой буграми идут, но он застывает как вкопанный.

В кармане у меня начинает вибрировать смартфон. Не отрывая гневного взгляда от почти растерянного Вяземского, я достаю и отвечаю на звонок своей университетской старосте.

— Анжелика, привет, — говорит она. — Мне жаль тебе сообщать, но ты в списках на отчисление. Списки уже у декана, так что…

— Как?! — выдыхаю ошарашенно, ощущая, как внутри всё проваливается будто в тёмную дыру. — В смысле?

— Психологиня поставила неуд. Ты должна была сдать работу на прошлой неделе, но она ждала и так долго. Сказала, вчера был последний шанс. Зачётная неделя закрыта.

— Но…

— Ты можешь, конечно, попытаться что-то решить, но… сама знаешь, что бюджетных мест только три в группе. Говорят, на твоё теперь могут перевести Макарина.

Это же… племянник психологини!

Ах ты дрянь!

Нашла самое слабое звено и решила выдавить… На других двух детишки богатых родителей — сын замкафедры и директора сети детских магазинов.

— Но есть и хорошая новость — ты можешь восстановиться. По контракту.

Да! Конечно! Двести пятьдесят тысяч рублей за семестр, не считая проживания и питания! В Москве!

Да откуда у меня такие деньги…

— Ладно, Лик, я побежала. Пока.

Я отключаю звонок и убираю телефон снова в карман, ощущая, как в висках начинает сдавливать. Во рту становится сухо.

— Что случилось? — негромко спрашивает Кирилл, прищуриваясь.

— Ты случился. — Я понимаю на него глаза, и перед ними всё плывёт от наполняющей меня ярости. Она звенит уже не только в ушах, но и в груди, заставляя сердце биться гулко и почти больно. — Ты, Вяземский. Меня отчислили из универа — по твоей вине. Если бы не ты, я бы дальше себе работала и училась.

— Лика, мы всё решим.

— Да пошёл ты, — кулаки сжимаются сами собой. Звуки леса размываются, и я чувствую себя будто запертой в душном коконе. — Ты какого чёрта вообще в мою жизнь влез? А? Кто тебе позволил делать из меня домашнюю собачонку? Вставлять мне под кожу маячок, как своей рыси? Заставлять меня спать на полу у твоей кровати? Указывать, как мне вообще жить?

Он снова пытается дёрнуться ко мне, но моя ярость делает меня быстрее и проворнее. Я действую так, как он не ожидает — подаюсь к нему и срываю с пояса арбалет, а потом отпрыгиваю назад на пару метров и направляю заряженную стрелу прямо ему в лицо.

Взгляд Вяземского опасно темнеет, плечи напрягаются.

— Я тебе не долбанное существо, — меня бьет дрожь, но оружие я держу крепко. И Вяземский знает, что на спусковой крючок я нажму, если потребуется — он сам обучал меня.

— Брось арбалет и иди сюда, — говорит медленно и глухо, обжигая льдом в голосе.

— Я больше к тебе и на метр не приближусь, — шиплю в ответ. — Телефон давай сюда.

— Лика, — в его голосе вибрирует теперь уже угроза, и это подстёгивает меня сделать несколько шагов назад, но я продолжаю держать его на мушке стрелы. Сердце ноет и болит, треплется, глупое — поверило.

Но кому?

Глупо так… Слепо.

Кажется, Вяземский решает, что я струшу, и рывком подаётся ко мне.

Но я не трушу. Ведь да, он сам меня обучал.

Одно движение моего пальца по спусковому крючку арбалета, и громкий рык боли режет пространство.

Кирилл падает на одно колено — то, чуть выше которого в мышцу входит стрела.

— Ты совсем охуела? — рычит, сжимая пальцы вокруг древка, и они тут же окрашиваются кровью.

— Дёрнешься — всажу во вторую, — отвечаю сухо. — А теперь давай сюда телефон.

Вяземский бросает на меня последний взгляд и прищуривается. Кажется, будто он не может поверить, что повержен, что стоит передо мной на коленях, пока я держу его под прицелом.

— Ты же знаешь, что я найду тебя, Анжелика, — говорит медленно, голос хрипит от сдерживаемого гнева и боли. — Но ты даже представить себе не можешь, что я сделаю с тобой.

— Давай. Сюда. Телефон, — повторяю чётко с паузами и взвожу курок вполне недвусмысленно. На кровь, испачкавшую пожухлую траву, стараюсь не смотреть. Выживет. Бедренная артерия далеко от места, куда попала стрела.

Двумя пальцами, сжав зубы, Вяземский вытаскивает телефон и бросает ко мне. Я, продолжая держать его под прицелом, наклоняюсь и поднимаю аппарат и заталкиваю его в карман. Пока Вяземский доберётся до дома, я уже успею свалить от него подальше. Знаю ведь, что так просто не отпустит, и что уходить нужно, пока есть возможность. Всё равно меня уже ничерта тут не держит, мать его.

Все мои планы и мечты на лучшую жизнь разбились. А подонку, что вживил мне маячок, как псине, я не верю. А сердце моё глупое, раненое, заткнётся. Сама заткну, если потребуется.

Продолжая держать Вяземского под прицелом и стараясь не дрогнуть под его диким, налитый яростью взглядом, я отхожу на несколько метров, а потом разворачиваюсь и перехожу на бег, петляя между деревьями. До трассы, если я правильно всё запомнила со слов Вяземского, мне полчаса ходу. А там поймаю машину и уеду, куда глаза глядят.

Я крепче сжимаю зубы и ускоряюсь, когда слышу громкое и грозное, летящее в спину обещание:

— Я найду тебя!

Попробуй.

Конец первой части