22. Викинг

— Что с ней делать? — спрашивает Карл, удерживая рыдающую Жанну за локоть.

На бледном лице брата почти брезгливое выражение, потому что Жанну он не выносит категорически. Впрочем, у них это взаимно. Была бы моя воля, они бы больше никогда не пересеклись, но Жанна, как всегда, делает в этой жизни только то, что хочется ей, наплевав на тех, кто может от этого пострадать.

Во всяком случае, на этом этапе жизни покой Карла мне дороже, чем Жанна и её страстишки, в которых она так любит плавать, рассекая акульим плавником гладь воды.

— Отпусти меня, урод красноглазый! Альбинос чёртов! — вопит моя бывшая жёнушка и дёргается, только в тонких пальцах Карла силы больше, чем может казаться на первый взгляд. А ещё такими словами его уже давно не получится задеть. — Мне со Ждановым поговорить нужно, отпусти!

— Вот никогда ты умной не была, белобрысая, — хмыкает Карл и вопросительно смотрит на меня, молчаливо спрашивая, что с ней дальше делать. Коротко киваю, и он отпускает Жанну, отходя в сторону и теряя к нам всякий интерес.

— Жанна, если у тебя ещё хоть какой-то мозг в черепе болтается, исчезни, — прошу, направляясь к кабинету.

Мне, в самом деле, плевать на её истерики и совсем не хочется, тратить драгоценное время на бесцельную пустую болтовню. Особенно, когда скоро сюда заявится Борисов, ради визита которого я закрываю клуб на эту ночь.

Где-то вдалеке гремит голос Роджера, усиленный мощной аппаратурой. Клуб закрывается, последние посетители покидают его стены, а охрана и ребята Карла прочёсывают все углы, чтобы никого случайно не осталось здесь. Мне не нужно, чтобы Борисов имел возможность скрыться в толпе. Когда он переступит порог "Бразерса", ловушка захлопнется, и путей отступления для него не останется.

Я пока ещё не решил, что сделаю с ним. Убить можно, конечно, и он этого заслужил, но смерть — лёгкий путь, слишком лёгкий для такой мразоты.

После того, что случилось с Яном, я не выношу любого намёка на наркотики в моей плоскости координат. Мой мальчик быстро сгорел от этой гадости, а умирая, так сильно кричал, так корчился в муках. Но мы не успели, не смогли спасти — отрава слишком глубоко проникла в его кровь, нарушила нейронные связи мозга, превратив сына в трясущееся в припадках чудовище. Казалось, это кто-то другой, мерещилось, что чья-то злая воля подменила моего сына, а сам Ян где-то бродит, счастливый и здоровый, имеющий ещё шанс прожить свою жизнь по-другому.

Он умер на моих руках, тихо всхлипнув напоследок. Никогда мне не вытравить из памяти образ его глаз — слишком огромных на похудевшем лице, невероятных в своей глубине и чистоте. На миг показалось, что мой мальчик вернулся ко мне, что смогу ещё всё поправить, но вину свою загладить так и не получилось. Есть вещи, которые изменить невозможно, и мне суждено нести это бремя до последнего дня.

Я несу этот груз один, почти смиренный в своём покаянии.

И после всего того ужаса у меня условный рефлекс срабатывает: любые виды дури доводят до белого каления, и даже не пытаюсь с этим бороться. И да, я искренне считаю, что всем, кто торгует шмалью нужно отстреливать яйца и оставлять подыхать голожопыми на морозе.

— Витя, послушай меня, пожалуйста, — просит Жанна, вытирая слёзы, размазывая косметику по лицу. Всегда такая идеальная, сейчас какая-то помятая и истрёпанная, жалкая.

Но во мне нет сочувствия к ней — все свои слёзы она заслужила, как бы ей ни казалось по-другому.

— Я не дам тебе денег, — заявляю, отворачиваясь. — Ищи их где-нибудь ещё.

Только хочу захлопнуть дверь кабинета, но Жанна с какой-то почти невероятной силой удерживает толстое дерево, не давай закрыть замок.

— Какого чёрта ты вообще тут устроила? — ору, теряя терпение, а за спиной издаёт странный горловой звук Роджер, успевший уже вернуться из основного зала и оккупировать кожаный диван.

Чёрт, более неудачного времени для визита Жанна не могла найти.

— Ты Гену знаешь? — истерически кричит она, когда я уже почти отдал распоряжение охранникам вывести эту идиотку из клуба от греха подальше.

Чёрт, а она каким боком в курсе? Такое чувство, что вокруг меня носятся какие-то вихри интриг и заговоров, а я хлопаю себя ушами по щекам. Неприятно чувство, отвратительное.

— Допустим.

— Витя, поговори со мной, пожалуйста! Я не из-за денег пришла, клянусь!

Что-то в её словах, тоне есть такое, что заставляет на миг отбросить гнилую память о поступках этой женщины и впустить в кабинет.

— У меня мало времени, потому в темпе.

— А этот тоже тут останется? — спрашивает Жанна, указывая пальцем на сидящего на диване Роджера. — Не уйдёт?

Вот не может эта дура нормально себя вести, обязательно нужно выпендриться, свой склочный характер проявить.

— Не уйду, — важно кивает Роджер и ухмыляется. — Я же знаю, как ты меня любишь, потому не буду лишать удовольствия лишний раз полюбоваться моей дивной красотой.

Он склабится, издевается, а Жанна шипит и демонстративно поворачивается к Роджеру спиной.

— Говори, давай, — приказываю, нетерпеливо взмахивая рукой.

— Я хотела тебе сказать, что Гена меня шантажом заставляет повлиять на тебя, чтобы ты принял его обратно на работу. У него какие-то дела тут, в клубе — деньги, наверное, ворует из кассы или водку бодяжит в баре, я не знаю, — потому для него очень важно здесь остаться. Вот.

Она переводит дыхание, потому что, пока говорила, не сделала ни единой паузы, словно боялась, что остановлю её, и она не успеет сказать всё, что хочет.

Однако… какая-то дикая ситуация, на самом деле.

— И ты пришла просить за него? — спрашиваю, вглядываясь в её лицо в поисках признаков лжи, но я слишком хорошо её выучил, потому понимаю, что в этот раз не врёт.

— Нет! Я же не совсем сволочь! Я предупредить пришла! Витя, мы же друг другу не чужие люди, мы любили друг друга когда-то, у нас был общ… ой. В общем, я не хочу играть за его команду.

Нашёлся ещё здесь игрок, твою мать.

Она в каком-то странном состоянии сейчас. Не верю, что она так рвалась ко мне, готовая буквально на коленях стоять, чтобы добиться внимания только для того, чтобы предупредить о коварных планах Борисова.

— А ты там, каким макаром? — интересуюсь, наливая ей коньяка. — И вообще, откуда ты его знаешь? Да ещё так плотно, что шантажировать нашёл тебя чем.

Голубые глазки бегают туда-сюда, сама морщится, потирая предплечье левой рукой.

— Ну-ну, говори, давай, тут все свои, — усмехаюсь, глядя на её растерянность. — Генка, что ли, узнал, что ты воруешь горчицу в магазине? Или что?

Однажды я уже видел её такой, но по молодости и глупости не понял ничего.

— Или ты говоришь сейчас всё на чистоту, или катишься на хрен. Ты же любишь на них скакать?

Она морщится, а Роджер хохочет, придурок.

— В общем, мы случайно познакомились… недавно, — выдавливает из себя по капле. — Я переспала с ним, наболтала лишнего, а он всё на камеру записал, козёл!

— Пообещал порно звездой сделать, да? — спрашиваю, потому что хорошо знаком с такими схемами.

— Да, — кивает, а голос похож на писк умирающей мыши. — Я не знала, что там камера, я не видела! Я была расстроенная, сюда пришла, тебя нет, и его встретила. А он урод!

— Как была дура, так и осталась, — изрекает Роджер и поднимается, разминая мышцы.

— От меня-то ты, что хочешь?

Мне до сих пор плохо понятны мотивы её визита сюда.

— Ты можешь помочь забрать у него видео? Припугни, ещё что-нибудь, но помоги. Пожа-алуйста! — тянет очень жалобно и всхлипывает.

— Ты на самом деле такая идиотка наивная или прикидываешься? — удивляюсь, а Жанна снова, готовая в любой момент разрыдаться.

— Ну, Ви-итя, — протягивает, но на шею больше мне не бросается.

Удивляет её уверенность, что я захочу ей помогать после всего, что случилось в нашей жизни, бывшей когда-то одной на троих.

Вдруг дверь распахивается, и в образовавшемся проёме появляется лысая голова Арчи — владельца мотомастерской “Ржавая банка” и нашего общего приятеля.

— Там ваш гость на подходе. Просто решил предупредить.

— Твою мать, Жанна, дуй на хер через чёрный ход на улицу!

Она вскрикивает, когда хватаю её за плечо и волоку в сторону запасного выхода. Упирается, что-то кричит, но мне на самом деле плевать, что она будет делать со своей жизнью дальше, во мне больше не осталось душевного тепла, чтобы выносить её.

— Витя, мне больно!

— Ну, хоть когда-то, — выдыхаю, выпихивая её на улицу. — Жанна, последнее: ещё раз попадёшься мне на глаза, байком перееду. И да, это угроза.

Достаю из кармана смятые банкноты, всовываю бывшей жене в руки, не глядя и не пересчитывая, и захлопываю дверь. На билет в счастливую жизнь, может быть, не хватит, но на пригородный поезд — вполне.

Я не стал ей говорить, что в скором времени Борисову станет уж точно не до шантажа и публикации интимных видео чужих тёток. Не хочу казаться в её глазах благородным, вообще не хочу, чтобы она обо мне вспоминала. Пусть сгинет и до конца моих дней не появляется. Я почти отпустил ненависть к ней, ну а любви, наверное, и не было никогда.

Иду по коридору обратно, а мне навстречу идёт Борисов и светится, как начищенный до блеска медный пятак. Не знаю, где нахожу в себе силы не броситься на него тут же и не разбить его тупую башку о стену. Вместо этого улыбаюсь, обманчиво приветливо, и кивком указываю на дверь кабинета. За спиной Борисова маячит массивная фигура Мизантропа — одного из доверенных парней Карла. Гена лыбится, не понимая ещё, что все пути к отступлению давно отрезаны.

— Молодец, быстро приехал, — говорю, распахивая перед Борисовым дверь кабинета.

— Торопился на любимую работу вернуться, — скалится, а в глазах искренняя радость плещется. Вот же дурачок наивный, я в восторге. — Ты же знаешь, шеф, я ради клуба на всё способен.

Челюсть болит от того, насколько сильно сжимаю зубы. Ещё чуть-чуть и крошиться начнут. Когда Борисов входит в кабинет, закрываю дверь на ключ, а он оборачивается, удивлённо глядя на меня.

— Знаю, конечно, — говорю, делая вид, что не заметил его взгляда. — Ты, Гена, вообще большой молодец. Думаю, даже почётным званием лучшего работника тебя наградить. За старания.

— Да не надо, — отмахивается, даже, вроде как, смущается. — Забудем всё, что было и начнём всё заново.

— Почти свадебная речь какая-то.

Борисов обводит кабинет взглядом, останавливается на Карле, сидящем за моим столом, а тот кивает ему, салютуя бокалом с виски.

Карла знают многие, ещё больше людей слышало о нём. Большинство боится Чёрного ангела до усрачки, памятуя, почему ему дали такое прозвище. Мы, трое, много дерьма в этой жизни совершили, за что наши задницы давно пора поджарить на адской сковородке. И пусть многое — дела давно минувших дней, слава-то о подвигах Гончих псов жива.

Жаль, что такие ушлёпки, как Гена считают, что могут прокатить нас на карусели и нагреться за нашими спинами.

— Присаживайся, — указываю рукой на диван, на котором развалился внешне безразличный ко всему Роджер. — Поболтаем, как старые приятели.

— А почему клуб закрыт? — вдруг интересуется Борисов, туля свою пятую точку рядом с Роджером.

Невооружённым глазом видно, как Гена напряжён. Чует, гадина, наверное, что всё это не просто так. Но мне нравится играть с ним, выводя на эмоции — это даже забавно.

— Инвентаризация, — отвечаю, наливая коньяк.

— Да? Ну, ладно…

Молча пью, а Борисов следит за мной, не отрываясь. Вдруг раздаётся стук, и, открыв дверь, впускаю в кабинет охранников Карла, а те вталкивают в комнату Слона.

— Какой красавец, — хмыкает Роджер, разглядывая вошедших сквозь наполненный виски стакан. — Мне нравится.

Слон и правда, “красив” до одури: разбитые губы, заплывший глаз, распухший нос. Судя по всему, ему ничего не повредили, просто слегка разрисовали табло, чтобы лучше запомнил, что на работе гадить не рекомендуется, от этого очень больно бывает.

Мне не нужны их смерти, не нужны реки крови, затапливающие “Бразерс” — я давно уже пережил этот этап своей жизни. Мне просто хочется, чтобы они запомнили, что с Викингом шутки плохи.

В кабинете повисает пауза, во время которой успеваю допить свой коньяк.

— Ну, почему не бросаетесь, друг другу в объятия? — интересуется Карл, поднимаясь на ноги. — Вы ж приятели закадычные, подельники хреновы.

Борисов бросает на него взгляд, полный неописуемых эмоций, а Карл ухмыляется. Любит он такие фокусы и показательные выступления, словно закрепляет жуткий эффект, который производит на некоторых.

— Сейчас мы с вами, дружки, прокатимся в одно местечко. Не уссытесь только от восторга, хорошо? — почти ласково продолжает Карл.

Слон всхлипывает очень уж жалобно, а по распухшему лицу катятся слёзы. Я видел в этой жизни, как плачут мужики, но бармена мне не жаль.

— Эй, что происходит-то? — восклицает Борисов и порывается вскочить с дивана, но Роджер надавливает ему на плечо, и Гене ничего не остаётся, как сесть обратно.

— Ну, хоть ты дурачком не прикидывайся, устал я что-то сегодня, — говорю, отставляя пустой стакан.

Хватит алкоголя, туман в башке мне сейчас не нужен. Это потом, когда всё закончится, можно будет напиться в сопли, чтобы забыть всю эту мерзость и их противные рожи.

— Я им всё рассказал, — устало говорит Слон и садится на стул. — Гена, они всё знают. Понимаешь?

— Нет! Нет! Я не понимаю! — орёт Гена, а в выпученных глазах почти безумие. — Ты, урод, какого чёрта язык свой распустил?!

— Мне уже всё равно, можешь хоть глотку себе сорвать, — отмахивается Слон и криво улыбается распухшими губами.

— Хочешь, чтобы я всем рассказал, какие у тебя наклонности?

— Валяй, — кивает Слон, — наплевать уже. Ты меня во всё это втянул, потому что я боялся, что кто-то узнает. А сейчас мне так безразлично стало, так что говори.

— Педик долбанный! — выплёвывает Борисов, а Слон морщится.

— Как тебе угодно, наплевать.

Слон закрывает лицо ладонями, а плечи вздрагивают. Господи, дешёвый водевиль какой-то.

— То есть ты согласился подсыпа́ть девкам в клубе “Склерозник”, чтобы никто не узнал, что ты… по мальчикам?

— Да! — выкрикивает, бросая на меня злой взгляд. — Кто бы меня в “Бразерсе” держал, если бы узнал, что я гей?

Боги всемогущие, какой лютый треш.

— Правильно, чтобы не узнали, что он жопу любит подставлять, нужно ни в чём не виновных баб на откуп извращенцам отдавать, — говорит Роджер, а на лице такое отвращение написано, что, кажется, сейчас печень выблюет.

— Мне срать, с кем ты там, в свободное время, в постели прыгаешь. На херах скачешь, с козой или тюленем сношаешься, в порно снимаешься… А вот на то, что вы тут устроили, мне совсем не безразлично. Уяснил?

Слон кивает, а молчащий до этого Борисов всё-таки подскакивает на ноги.

— Вик, послушай! — просит, снова забыв, что я ему не друг и не невеста, чтобы панибратствовать. — Это всё какая-то ошибка, понимаешь? Не слушай этого гомика, я бы никогда не стал этой ерундой заниматься. Это всё он, он! А меня сейчас подставляет, чтобы свою жопу спасти!

— Смотрю, сегодня все хотят, чтобы я их послушал. Только мне надоело, уяснил? Разговор окончен.

Он ещё что-то пытается сказать, объяснить, а я даю отмашку, и охранники Карла волокут упирающегося Гену к двери. Слон затравленно смотрит на своего подельника, а я кивком указываю на дверь. Он жалкий, и так уже получил, пусть сам, без помощи парочки татуированных амбалов, движется к выходу.

Я знаю, куда их отвезут, но сам подъеду позже. Пока что у меня есть одно дело куда важнее.

Выхожу из кабинета, а коридоры клуба встречают меня непривычной тишиной. Закрываю кабинет, хлопаю Роджера по плечу и тот, молча, уходит. Знаю, что подождёт, пока я закончу, но с этим делом справлюсь сам.

Прохожу дальше, спускаюсь на уровень ниже и, распахнув дверь, попадаю в комнату охраны клуба, где сидят кучкой ещё и бармены.

— Шеф, что стряслось? — спрашивает один из них. — Клуб закрылся, всех домой распустили, а нас заперли. Мы чего-то не знаем?

Всё вы знаете, суки.

— Не знаете, но сейчас узнаете, — киваю, прислонившись плечом к дверному косяку. — С сегодняшнего дня вы все уволены. До единого. Ясно выразился?

Прокатывается ропот, возмущённые вопросы летят с разных сторон, но я жестом пресекаю лишние разговоры.

— Никто из вас не сможет меня убедить, что вы не знали о том, что творит Борисов в баре. По рожам вижу, что знали. Я не в курсе, хорошо ли он с вами делился, плевать. Всем будут выданы рекомендации, расчёт, но видеть вас в клубе больше не хочу.

Я всё жду, когда хоть кто-то из них начнёт угрожать трудовой инспекцией, вопить о попранных правах работников, но они молчат, точно воды в рот набрали, и это служит самым лучшим подтверждением того, что они все заодно.

— Выметайтесь.

Снова ропот, шепотки, но ни одного прямого и открытого взгляда, ничего, что могло бы помочь спастись от увольнения. Мне становится противно, что столько лет держал под боком крыс.

Когда они, собрав манатки, выметаются из клуба, обходим с Роджером помещение, проверяем все ходы и выходы и убедившись, наконец, что в клубе больше никого нет, закрываем двери и ставим на сигнализацию.

Пора проверить, как там Борисов.

Пока едем в машине, молчим, потому что говорить ни о чём не хочется. Хочется просто разбить кому-нибудь голову, и дело с концом, но понимаю, что ни к чему хорошему это не приведёт. Марать руки о всякое дерьмо — то ещё удовольствие. За рулём сидит один из одноклубников Карла, и я чисто машинально рассматриваю бритый затылок с выбитой на нём эмблемой клуба. Мысли в голове плавают, словно в липком сиропе, и я закрываю глаза, откидываюсь на сидение и пытаюсь расслабиться. Давно не попадал в такой переплёт, не устраивал такую суету. Чёрт возьми, можно было сдать Борисова ментам, но веры в правоохранительные органы у меня нет с ранней юности. Нет уж, они где-то там, мы где-то здесь. Иногда полезно быть по разные стороны баррикад.

Автомобиль — здоровый бронированный внедорожник — постепенно снижает скорость, а непроглядную тьму кругом освещают лишь фары. Я знаю это место слишком хорошо, но по спине пробегает холодок. Когда-то в молодости, когда мы спутались не с теми, в этом лесу закапывали трупы. Сейчас уже место не является столь зловещим, но слава его жива. Что-то типа Битцевского парка, хотя давно уже не роют ямы для жмуриков.

Роджер тихо смеётся, бурча себе под нос, что Карл — чёртов любитель спецэффектов. Меня самого безудержно тянет улыбаться, потому что Борисов, как коренной житель города, не может не знать, что творилось в этих местах в шальные девяностые.

— Небось, этот придурок уже полные штаны наложил, — говорит Роджер, а наш молчаливый водитель издаёт звук, очень похожий на смешок. — Пошли быстрее, веселье всё пропустим.

Вываливаемся из автомобиля и идём по знакомой тропке, а в голове мысли о том, что я бы предпочёл больше никогда сюда не возвращаться. Думаю, Роджер со мной согласен, но Карл всегда будет верен себе. Мазохист, любящий возвращаться на старые места и ковырять свои раны ржавым гвоздём.

Чем глубже заходим в лес, тем слышнее приглушённые голоса и странные звуки. Карл знает, что убивать Борисова нельзя, да он бы и не стал. Собственно наш Чёрный ангел не так ужасен, как может показаться на первый взгляд и кровь зря лить не станет.

— Он всё рассказал, — говорит Карл, завидев нас. — И о поставщиках “Склерозника”, и о заказчиках. Мелкие сошки, недавно в городе.

Это радует, потому что лишние проблемы с наркодельцами большого масштаба никому не нужны.

— Живые хоть? — спрашивает Роджер, подбородком указывая на лежащих на земле Борисова и Слона.

— Очухаются, — машет рукой Карл. — Собственно, я заставил их действие “Склерозника” на себе испытать. Рыдали, давились, но проглотили.

— От передоза же кома наступает, — говорю, подойдя к двум телам, и носком ботинка тычу Слона в бок. Не шевелится.

— Ну, наступит, значит, туда им и дорога, — пожимает плечами Чёрный ангел и усмехается. — Ничего с ними не будет, такие так просто не дохнут.

Присаживаюсь на корточки, прикладываю руку к шее Борисова и отчётливо ощущаю ровно бьющийся под пальцами пульс. Карл никогда не врёт, не обманул и сейчас — выживут.

— Что с ними дальше делать? — спрашивает будто бы у самого себя Роджер. — Тут оставить?

— У меня есть идея поинтереснее, — отвечает Карл и мечтательно улыбается. — Поехали! Вам понравится, обещаю.

Мы снова грузимся в машины, а парни Карла втаскивают бесчувственных парней в борт грузовика, словно мешки с мукой. Едем в ночь, и по мере приближения к месту назначения, до меня постепенно доходит смысл этого путешествия.

На окраине города есть куча мест, куда нога нормального и адекватного человека никогда не ступит. Притоны, бордели, занюханные стрип-клубы, подпольные казино — здесь есть всё, главное, знать, что ищешь. Мы знаем, от того очень быстро спускаемся по раздолбанным ступенькам в занюханный подвал, где в дымном табачном облаке сидит татуировщик, который не будет спрашивать, зачем к нему пришли и никогда не расскажет, кого видел.

Карл входит в тесное помещение, о чём-то тихо беседует с мастером, и, договорившись, выходит наружу.

— Сейчас их обслужат, — говорит, выводя нас на улицу. — По высшему разряду, сук таких, обслужат.

Мы начинаем ржать, сгибаясь пополам и захлёбываясь. Просто стоим на зассанном тротуаре, смеёмся, вытирая слёзы, и я понимаю, что после такого обслуживания, ничего плохого Слон с Геной уже не смогут сделать.

— Каинова печать — штука приметная, — говорит Карл, когда немного успокаиваемся.

Через несколько часов, которые провели за кружкой пива в каком-то более-менее приличном баре, Карлу на телефон приходит сообщение с просьбой забрать клиентов.

— Ну, красота же, — ржёт Роджер, когда парни Карла, кряхтя и обливаясь по́том, складывают Слона и Гену в кузов грузовика. — Мне нравится.

— Ага, хороший мастер. Главное, парень надёжный, потому что немой.

А я рассматриваю надпись на лбу придурка Борисова: "Этот человек торгует наркотиками и убивает ваших детей!" и усмехаюсь, представив, каково им будет с этим жить. Но, собственно, не очень-то и интересно.

Карл тем временем обходит грузовик и отдаёт последние распоряжения своим ребятам. Те кивают, громко ржут, и через пару мгновений дверцы хлопают, закрываясь. Пара минут, и мы остаёмся втроём на заплёванном асфальте.

— Поехали в "Магнолию", ребята, — предлагает Карл. — Мы неплохо потрудились, пора бы и отдохнуть.

— Куда их повезли? — спрашивает Роджер, когда внедорожник несёт нас к "Магнолии".

— Подальше отсюда, — отвечает Карл, приглаживая волосы. — Кинут на обочине голожопыми, без денег и документов, пусть попрыгают.

— Милосерднее было бы грохнуть, — смеётся Роджер.

— Милосердие? Какое-то незнакомое слово, — усмехается Карл. — Впрочем, его ещё заслужить нужно.

Прикрываю глаза и думаю о том, что вот сейчас мне очень хочется напиться. И увидеть Асю. Последнее, наверное, даже больше, но в таком состоянии ей нельзя меня видеть. А ещё размышляю о том, что Карл в очередной раз спас. Меня — от кровопролития, которое почти готов был совершить; мой клуб — от Борисова и позора.

Чёрный ангел всегда прилетает, чтобы вытащить за шкирку из адской бездны.