Глава 24

К ночи, уже из дома, Игнат набрал знакомый, навсегда казалось врезавшийся в память номер Ритки.

– Калугин? – недовольно проговорили на том конце провода. – Совесть имей, я сплю.

– Прости… – как-то вдруг растерялся Игнат.

– Надумал? – поняла его без слов Рита.

– Да, – отрезал он и уточнил, словно всё то, что происходило с Шурой в последние часы, не приносило боль: – Ей больно не будет? И… – Калугин сам себе не верил, что задумался об этом, но… не причинит ли манипуляция боль… плоду, эмбриону, ребёнку?

– Что мы, изверги, что ли, – вздохнула Рита. – Девочка и без того настрадалась. Не переживай.

Странно, но вырубился Игнат быстрее, чем коснулся подушки, а вот сон был беспокойный. Калугин то и дело просыпался, чтобы снова провалиться в сумбурные видения. Чудилась река, полноводная, но неширокая. За туманом виднелся покатый берег, поросший осокой. Слышались звуки человеческого житья: звяканье цепь колодца об ведро, звонкая перебранка собак, мычание, вперемешку со звоном колокольцев. Всё было скрыто туманом, не видно ни людей, ни животных, ни дворов. Кажется – рядом, только руку протяни. Но не успеешь зайти в воду, как другой берег начинает отдаляться, покрывается белёсой пеленой. Недоступно Беловодье грешникам, тем, кто сердцем не чист.

В пять утра Игнат открыл глаза, ему надоело блуждать в тумане, мучиться кошмарами. Поплёлся в ванную комнату, там, как наждаком по открытой ране – Шурины принадлежности. Почему-то он раньше не замечал, как много всего появилось в его квартире и жизни – гели с цветочным ароматом, шампуни, флакончики с кремами, кружки в забавный цветочек и даже одна с изображением ежа. Вещи, заколки, расчёски, ободки и конечно ко-кош-ники. Женские, вернее сказать, девичьи вещички пробрались в быт Игната так же незаметно и наверняка, как Шура – в его сердце.

Он набрал номер реанимации, недовольный голос в трубке ответил, что состояние Калугиной Александры Александровны без изменений. Игнат отправился на службу, которую никто не отменял. Впрочем, толку от полковника Калугина в тот день не было. Мага подстраховал без просьбы, начальство после обеда вызвало пред светлые очи и велело убираться восвояси – пока свободен на три дня.

Между делом занялся поисками бывшего мужа Любы. Как ни крути, куда не поворачивай, а юридический статус мальчику нужен, позаботиться о его будущем необходимо.

Врачи не выражали в отношении Любы даже сдержанного оптимизма, а значит, нужно было сделать всё, чтобы Кирюшка не очутился в детском доме, даже временно не попал. Хватит с него казенных стен больницы, куда родному человеку настоятельно не рекомендовали приходить.

Папаша нашёлся сразу и совсем недалеко. Оказалось, живёт преспокойно под Тулой, строит дом, в ус не дует. О произошедшем, конечно, извещён. Бывшая тёща до инсульта успела позвонить, просила помочь Любе, сыну, только что он – простой, небогатый человек, – мог сделать? Бросить дела, работу, каждодневные проблемы, помчаться решать проблемы бывшей жены? Хотела развода – пусть сама справляется! Недосуг ему чужие беды разгребать, своих выше маковки. Но раз надо, раз закон, тогда приедет. Он человек честный, ему прятаться не от кого.

Игнат понимал, что тирада про честность и порядочность была вызвана официальным тоном, который в случае надобности профессионально включал полковник ФСБ. От подобных интонаций любой штатский бледнел, начинал заикаться, соглашался заранее со всеми условиями. На всякий случай. От греха подальше, как говорится.

Ближе к вечеру, в надежде, что его пропустят к Шуре, Игнат отправился в больницу. Можно было потыкать корочками в нос медицинскому персоналу, подключить связи – одного звонка достаточно, чтобы Калугину поставили койку рядом с кроватью жены, но вмешиваться туда, где он ничего не понимал, зато работали профессионалы, он не видел смысла. Своими хаотичными порывами, суетой Игнат лишь создал бы людям лишние проблемы. Уж кто-кто, а боевой офицер отлично понимал, что взрыв от прыжков на минном поле дебиловатого барана, заберёт жизни не только бестолкового полорогого, но и тех, кто рядом. Овцой Игнат себя не считал.

У лифтов, в просторном вестибюле с серыми мраморными полами, звякнул телефон. Не успел он посмотреть, кто пытался позвонить, как из разъезжающих дверей лифта вышла Ритка. В этот раз привычная, понятная, именно такая, какой была для Игната без малого десяток лет. Элегантное пальто, дорогие аксессуары, бросающиеся в глаза украшения, яркий макияж. Жар-птица, голыми руками не возьмёшь.

– На ловца и зверь бежит, – пропела Ритка, выразительно помахав новой моделью смартфона: – Сорвался звонок.

– Что случилось? – застыл Игнат.

– Ничего неожиданного.

Ритка проплыла в сторону, показывая взглядом, чтобы Игнат шёл за ней. Остановилась у пушистого фикуса Бенджамина, точно такие же росли в загородном доме родителей Калугина, эти кустарники слыли почти не убиваемыми. Именно поэтому мать остановила на них выбор. Домашние растения она любила, но из-за работы, детей и мужа полноценно ухаживать не успевала. Игнат запомнил название почти дерева.

– Мне жаль, – проговорила Ритка, хоть ее тон совершенно не соответствовал внешнему виду. – Твоя жена потеряла ребёнка.

Игнат кивнул. Что он мог ответить? Именно этого он ждал, именно об этом просил… Так какого беса боль растекается по телу, лопаясь раскалённым пузырьками с кипящим оловом? На мгновение потемнело в глазах, он едва не покачнулся, но всё же остался стоять прямо, позволив себе единственную слабость – на секунду зажмурить глаза. Вдруг заклинание раннего детства: «закрою глаза и всё исчезнет», сработает?

– Уверена, тебя утешит то, что так решила природа, не мы.

– Что ты имеешь в виду? – не до конца понял Игнат.

В висках мелко стучали молоточки, причиняя острую боль и грозя разорвать голову к чертям собачьим на миллион мелких кусков.

– Если просто: самопроизвольный выкидыш. Подробней объяснит дежурный врач.

– Понятно, – глухо ответил Игнат и замолчал.

Ритка постояла рядом, так же молча. Вероятно, у неё были заготовлены дежурные слова утешения, наверняка, она знала, как донести плохую весть мягче, найти именно ту формулировку, которая облегчит страдания родственников, но Игнату не нужна была пустая болтовня, Ритка же точно понимала, в чём бывший любовник нуждался, а в чём нет.

Она развернулась, сделала несколько шагов в сторону выхода, остановилась, обернулась, посмотрела в упор на Игната и спросила:

– Калугин, а ты какому богу молишься?

– Такому же, как ты, – ответил он. – Тебе зачем?

Ритка считала себя православной – никонианкой, как называли их последователи русской старообрядческой церкви. Рита в едином порыве с половиной населения страны красила яйца на Пасху, поздравляла с Рождеством Христовым и пару раз за жизнь ныряла в прорубь на Крещение.

– Думаю, что это за боженька такой милосердный у тебя. Грешил в хвост и гриву ты, а расплачивается девочка. Он только к мужикам благосклонен или в принципе, чем больше человек говно, тем он к нему добрее? – горько усмехнулась Ритка.

Смерила взглядом молчащего Игната, ткнула пальцем без маникюра по экрану телефона, поднесла к уху, защебетала:

– Зайчик, я освободилась. Ты меня ждёшь? Ах, водитель! Балуешь, балуешь, я ведь так и привыкнуть могу…

Застучали каблуки по мрамору, унося стройную фигуру яркой брюнетки, которая покачивала бёдрами не передвигаясь, а почти вальсируя по просторному вестибюлю одной из крупнейших ведомственных больниц, где она спасала жизнь за жизнью, поглощая тонны паршивого кофе.

На пятом этаже Игната ждало две новости. Шуру через несколько дней планируют перевести в обычную палату, семья может надеяться на санитарок, но лучше нанять профессиональную сиделку. И Люба, вопреки прогнозам врачей, оставалась жива.

На стуле в ставшем привычным, почти родным холле, сидел Пётр, опустив седую голову, и методично покачивался вперёд-назад, шевеля губами – молился. Игнат, как никто знал – под огнём не бывает атеистов. Пётр Барханов сейчас был в своём окопе, под собственным шквальным огнём. В личном аду.

С шумом открылась дверь реанимации, оттуда буквально вылетел уже знакомый Алексей Викторович. Проигнорировав посетителей, он широко зашагал вдоль коридора, на ходу извилисто выражаясь. Рядом семенила врач или медицинская сестра – Игнат не разобрался. Молоденькая блондинка слушала завихрения трёх известных корней, выражаясь по-научному «обсценной триады».

– Умирать она вздумала, – матерился на все лады врач. – Сначала заслуженного выходного лишила, теперь в мою смену демарш затеяла! Лия! – Алексей Викторович на секунду остановился, оглянулся на раскрасневшуюся блондинку, помолчал секунду, потом продолжил: – Лия, найди мне Егорова.

– Но он же отдыхает…

– Отдыхать на том свете будет, когда нас за показатели сначала отымеют, а потом высушат! – на самом деле он выразился более экспрессивно, у несчастной Лии покраснел даже затылок. – Егорова мне найди! Сейчас же!

Через миг Лия неслась в сторону лифтов, на бегу набирая что-то на телефоне, а за спиной Алексея Викторовича громыхнула дверь в кабинет, в котором сутки назад Игнат беседовал с Риткой. Как же давно это было… Бесконечное множество лет назад.

Ещё через время Алексей Викторович промчался мимо Игната, на доли секунды задержал взгляд на Петре, и скрылся из вида. Из реанимации выкатили Любу – бледную, как сама смерть. Игнату пришлось подхватить старика: тот сильно покачнулся, когда резко подскочил, увидев дочь. Хорошо, что каталка почти сразу исчезла с глаз, скрытая ближайшими дверями.

Приехал Николай, чтобы забрать Петра, который временно расположился у них с Леной. Калугины посчитали, что так будет удобней. От старших добираться долго и неудобно, Олег жил ещё дальше. Квартира Николая казалась лучшим вариантом: располагалась всего-то в сорока минутах езды от госпиталя, а дома постоянно находились Лена и няня, выражающая готовность прийти на выручку в любой момент.

Пётр, естественно, никуда не поехал, заявил, что с места не сдвинется, пока не узнает, что с дочерью. Надо будет, жить останется в этом проклятом холле. Уговорить старика не удалось, однако никто сильно и не пытался. Николай отправился домой, заверив, что Пётр может смело приезжать в любое время дня и ночи, и оставив под окнами больницы водителя с машиной.

Игнат тоже отправился домой после короткой беседы с врачом и такого же короткого посещения Шуры, которая была бледнее вчерашнего, но казалось, безмятежно спала.

Утром Калугин узнал, что Люба жива. Алексей Викторович сдержал витиеватое слово, не дал испортить статистику уважаемому заведению, заодно не позволил увеличиться на еще одну могилу личному кладбищу. Шура же пришла в себя, спрашивала про мужа, беспокоилась и вообще чувствовала себя значительно лучше. Она оставалась в палате интенсивной терапии скорее для подстраховки. Рисковать здоровьем невестки генерала Калугина желающих не нашлось.

Через несколько дней Шуру перевели в отдельную палату с видом на шумный город. Люба оставалась в реанимации, но главное – живая. «В рубашке родилась», – переговаривался медицинский персонал. Игнат же слышал, Алексей Викторович делился с Анатолием Павловичем – реаниматологом, что Барханова сказала, мол, жить не хочет, но будет, поскольку нужна сыну.

Люба нужна сыну, необходима. Папаша Кирюшки всё-таки объявился в больнице, где боролась за жизнь его бывшая жена. Скорбно постоял в коридоре, тряся полиэтиленовым пакетом с тремя грейпфрутами для болящей, а потом заявил, что ребёнок ему не нужен.

Конечно, если заставят – он выразительно покосился на генерала, полковника и представительного донельзя Николая Калугиных, – он парня заберёт. Но только с «алиментами» от Любы, чтобы с первого дня пребывания в его семье все расходы оплатила. Дитё – не игрушка. Его кормить надо не меньше трёх раз в день, одевать. За садик платить, пусть и муниципальный, без причуд новомодных, а денег стоит. У него же новая семья, свой ребёнок должен родиться через несколько месяцев.

Вторая жена категорически против появления в их доме приблудыша от первой. Станет она заниматься с Кириллом или нет, папаша не знал, но похоже, был уверен, что не будет, а ему самому такую ношу не потянуть. Куда ему ребёнок? В будние дни садик, может, круглосуточный найдёт, а в выходные с собой в маршрутку?

Деньги, опять же. Они и без того еле концы с концами сводят, свое бы дитя прокормить, в хороший сад, потом школу устроить, Бог даст – институт. Отнимать от своего ради чужого – дураков нет. Но коли заставят… то он человек порядочный, проблем с законом отродясь не имел и не собирался.

Не имел и не имел, – рассудил Игнат. Взял малохольного за шкварник, оттащил в полагающуюся инстанцию, заставил оформить документально отказ от сына.

По правде говоря, мужика понять можно было. Женщин, готовых принять ребёнка от бывшей, Игнат на пальцах одной руки пересчитать мог. Все артачились, считали потраченные на ребёнка копейки, даже если муж золотом осыпал с головы до ног. Своя рубашка ближе к телу, а тут дитё – живой человек, бесконечный источник проблем, главное – расходов. Лучше эти денежки на своего, единокровного потратить или в баре с подружками прокутить, но дать приблудышу от чужой бабы и мужа лишнюю копейку? Да лучше сдохнуть!

Сермяжная правда, с какой стороны не приукрашивай. Кому лишние проблемы в семье нужны? Вот и бывшему мужу Любы проблемы не нужны были.

И всё-таки Игната корёжило от происходящего. Вспоминалось впитанное с молоком матери: детей Бог даёт. Любые здравые, покрытые коростой циничности истины не могли пересилить воспитание, те самые глубинные корни, которые и заставили его искать жену среди «своих».

Шустрая Лена времени даром не теряла. Всё разузнала, организовала, оттащила разваливающегося на глазах Петра в опеку, сидела рядом, пока тот заполнял бумаги, разговаривала, доказывала, пару раз поругалась вдрызг, однако Пётр Барханов всё же получил временную опеку над внуком.

Правда, в случае, если Люба не выкарабкается или останется глубоким инвалидом, вопрос с Кирюшкой встанет снова, в этот раз ребром. Дедушке с бабушкой постоянную опеку могут не дать. Один старый, другая прикована к постели вследствие инсульта, к тому же старики живут в богом и чёртом забытом селе, ещё и сектанты какие-то…. Старший брат Любы, живущий в Европе, не мог не то что оформить опеку, но и приехать на родину. Накуролесил по молодости – теперь расхлёбывал. Младший рвался изо всех сил, но отдадут ли ребёнка за границу, в Австралию – вопрос открытый.

Родители бывшего мужа открестились от внука с ещё большим рвением, чем их сын. Они уже немолодые, немощные – аж за пятьдесят годков перевалило. Да и внук скоро от снохи родится, помощь нужна будет. Не потянут они Любиного сына, никак не потянут.

Оставались Фёдор с Полиной, которым потерять ребёнка, крещеного в их согласии – смерти подобно. Игнат с Шурой, да Николай с Леной, на худой конец – Михаил с Мариной. Михаил хоть и инвалид, но дееспособный, с постоянным доходом, жена его тоже подходила по всем статьям.

Решили, что ШПР пройдут все Калугины, документы соберут тоже. Лишним не будет точно. Дитя из своего согласия по детским домам маяться не станет, тем более – в чужой вере воспитываться. В идеале, конечно, Фёдору с Полиной забрать бы Кирюшку – всё-таки многодетная семья, ребёнок не чудо чудное, диво дивное, как для Игната, но и Игнат задумывался о такой возможности. Одного ребёнка Бог забрал, второго дал?

Подвис вопрос с Кирюшкой, как с жизнью и смертью Любы. Благо, забирать после больницы было куда. Нашлось у Николая место для второй детской, Полина вызвалась помочь на первых порах, а потом…

О «потом» старались не думать.