Эпилог первый. Шура

Снег звонко скрипел под ногами. Искрился на прямых солнечных лучах, которые лились с ясного, ярко-голубого неба.

Шура услышала сигнал сообщения, скинула варежку, забралась в карман пуховика, чтобы тут же достать телефон, поскорее увидеть, кто написал. Вдруг?.. Болезненное чувство, заставившее сердце замереть перепуганным зайчишкой, не оправдало ожиданий. Всего лишь рассылка от МЧС.

Тяжело вздохнула, изо всех сил постаралась не заплакать и продолжила путь в сторону дома. В носу щипало вовсе не от мороза – на глаза наворачивались предательские слёзы. А ведь она обещала, что не будет плакать, не станет дёргаться от каждого сигнала. Будет наслаждаться сибирской природой, бело-голубым снегом, морозом. Всем, что теперь превратилось в экзотику для Калугиной Александры.

Шура никак не могла привыкнуть к длительным командировкам мужа. Два года прошло с первой, а привычка не выработалась. Она старалась изо всех сил. Не раскисала на людях, улыбалась, когда приезжали родственники, ходила по магазинам и «просто прошвырнуться» с Леной или сестричками Игната. С удовольствием играла с племянницей – про себя мечтая, что ещё совсем немного, и у них с мужем появится свой ребёнок. Врачи проявляли всё больше лояльности в этом вопросе, больше не говорили категоричного «нет», а значит, скоро можно будет задуматься всерьёз. Заняться планированием беременности.

Шура скучала по Игнату, постоянно лезла в интернет, пытаясь выловить хоть какие-то новости из мест, где предположительно находился её муж. Только предположительно! Совершенно бесполезное занятие, от которого она лишь расстраивалась, накручивала себя, теряла покой, сон, аппетит – последнее сильнее всего огорчало мужа.

В итоге окружающие замечали, что жена без пяти минут генерала таяла на глазах, видели синяки под глазами, бледность, следы слёз. После, естественно, рассказывали Игнату, тот в свою очередь расстраивался. Иногда журил Шуру, иногда утешал, но всегда заметно огорчался. Вместо радости встречи – огорчение из-за несдержанности жены.

– Ёжичек, – говорил Игнат. – Ты жена военного. Привыкай.

– Я привыкну, – соглашалась Шура. – Обещаю.

И снова она не сдержала обещания. Дёргалась, плакала, шерстила по ночам интернет. Родные видели и наверняка доложат Игнату.

Резкий сигнал автомобильного клаксона вывел Шуру из задумчивости. Посторонилась, отошла поближе к высокому, выше её роста, сугробу. Мимо прокатился новый УАЗ Патриот на высоких колёсах с зимним протектором. Остановился через несколько метров.

– Подвезти, Шура? – выглянул из окна Лёша Калугин. – Забирайся, а то зябко на улице.

«Зябко»? Ничего себе «зябко»! Шура забыла, что минус тридцать пять по Цельсию – всего лишь «зябко» в родных Кандалах. Вот минус пятьдесят – это холодно.

– Спаси Христос! – ответила Шура, когда забралась в салон.

– Ревела? – оглядев родственницу, заявил Лёша.

– Нет, это от мороза. С непривычки, – соврала Шура и тут же покраснела.

– Лгать грешно, – степенно проговорил Лёша, становясь похожим на своего отца.

Один в один. Черты лица совсем другие, но каким боком не повернётся, отовсюду видно – Фёдора Калугина сын.

– Лёша, слышала, ты женишься? На Брусникиной Татьяне, – чтобы перевести тему от неприятной, спросила Шура.

Калугин Алексей окончил институт и приехал в родное село перед переездом в Москву, как и планировал все годы обучения. Побыл неделю, вторую, месяц, и… добровольно остался.

Отцу требовалась помощь, тот был справным хозяином, удачливым предпринимателем, талантливым столяром, но новые технологии, маркетинг давались ему с трудом, да и некогда вникать было, с таким-то семейством. Полина как раз мальчика родила, Гришу. «Дал бог утешение на старость», – шутила довольная мама.

Как уедешь? За главную помощницу Машу не оставишь, той немного до колледжа осталось, потом институт – лет семь-десять пролетят, не заметишь. Одним словом, остался Лёша в Кандалах.

Ещё выше стал, раздался в плечах. Красота и миловидность, которые достались от матери, улетучились, скрылись под аккуратной, ухоженной бородой, за спокойным не по годам взглядом, степенными движениями.

Девушки, конечно, заглядывались на Алексея, но романов, особенно с намерением жениться, ему не приписывали. Поговаривали, мол, слишком часто Патриот Фёдора, с Лёшей за рулём, в райцентр мотается: живёт там его сердечная привязанность. Однако, люди языками мелют быстрее, чем суховей жару с лесными пожарами приносит, никто ту «сердечную привязанность» в глаза не видел. Сам же Алексей молчал, если и знали что родители, дальше порога своего дома не выносили.

А на днях вдруг разлетелся слух, что Лёшка Калугин женится. На своей, на местной, из крепкой верой семьи берёт девушку.

– Не знаю ещё, – в своём духе ответил Лёша. – Сговорились, родители благословляют. Приглядеться надо друг к другу, – буркнул он и тут же замолчал.

– Приглядывайся, – прыснула Шура.

Действительно, жених с невестой всё время по соседству жили. В одну школу ходили, Таня на несколько классов младше, только в сельской школе, где зачастую два-три класса в одном помещении сидят, это никакого значения не имеет. На речку вместе бегали, по банкам из воздушки в конце огородов били, птиц пугали. Конечно, необходимо приглядеться друг к другу, познакомиться.

– Летом свадьба, приезжайте с Игнатом, – сказал Лёша, когда остановился у калитки родного Шуриного дома.

– Обязательно, – улыбнулась Шура.

Дом за три зимы, что Шура не приезжала в Кандалы, изменился до неузнаваемости. Появилась пристройка, где стоял насос для воды, котёл для отопления, нашлось место для автоматической стиральной машины – роскошь, о которой Калугина Шура в своё время и мечтать не смела, как и о тёплом санузле. Окна сверкали стеклопакетами, крыша – новым настилом, забор стоял новый, высокий, крепкий.

Всё, что необходимо – починено, покрашено, приведено в порядок. Дорожка между высоченных сугробов была вычищена сильными мужскими руками, привыкшими к физическому труду.

Отряхнула снег на крыльце, прошла в сени, взявшись за дверную ручку для своих. Всё по-прежнему, как привыкла Шура. Новшества, которые появились в доме, бытовая техника, новая мебель – всё вписывалось в вековой уклад, современность не вытесняла привычный быт.

Проскользнула в свою комнатку, крохотную, не сравнить с квартирой, где после замужества жила с мужем Калугина Александра. Кровать полуторка, оставшаяся ещё с детства, только матрас недавно поменяли. Новый шкаф, стол, кресло-качалка у окна – вот и всё убранство. Машинально перекрестилась, глянув на иконы. Начала раздеваться, уж очень тепло было в доме, жарко.

– Шур, дома? – услышала она Настин голос из глубины помещения.

– Дома, – ответила она громко, чтобы её услышали.

В доме теперь хозяйничала Настя, ставшая два года назад Дружининой. Что случилось в тот злосчастно-счастливый день, доподлинно не знает никто, кроме непосредственных участников событий.

Бывший Настин муж в очередной раз допился до синих бесов, начал песню про загубленную жизнь молодецкую. Радужные перспективы, которые жена-староверка да скурёха погубила. После полез с кулаками, тряс Настю, по обыкновению, как грушу. Орал так, что соседи сбежались на концерт. Свекровь подпевала, визжала на весь белый свет про несчастье сына, про сноху бесноватую, непутёвую.

Как очнулась за калиткой, куда её швырнул в бешенстве муж, Настя не помнила. Поняла одно-единственное: или сейчас убежит, сгинет, или возьмёт ружьё и размозжит голову муженьку с его ненормальной мамашей.

Рванула домой, к отцу. До ужаса испугалась грех на душу взять. Убийство – великий грех, за него до конца дней прощение не вымолишь, и после смерти душа будет мучиться.

Дома встретил отец. Распахнул дверь, оглядел дочь с головы до ног, махнул рукой, веля зайти. Взял ружьё и вышел навстречу зятю со сватьей, которые грозно маршировали по улице за Настей, в окружении любопытных соседей. Не разобрались до конца, не искупила непутёвая девка вину за сегодняшнее поведение.

Ермолин вскинул ружьё навстречу шагающим. Посмотрел в упор на пьяного горе-зятя:

– Сделаешь шаг – стреляю в ноги. Второй – в голову. Приблизишься к Насте – считай, не жилец.

Зять шаг сделал, не послушал немногословного охотника, а он обещание выполнил, лупанул по ногам, искалечил «родственника». Когда люди в ужасе убегали, а сватья голосила на весь мир, предупредил, что если один неровный взгляд в сторону Насти упадёт – всё, не жилец тот, кто под ногами Ермолина корчился от боли и захлёбывался в слезах.

Отец исчез из Кандалов за полчаса до приезда наряда полиции. Всё, что нашла Настя – аккуратно смотанный кусок тряпицы, где купюра к купюре лежали деньги и записка, в которой было написано, что искать Александра Ермолина не надо. Ушёл в дальний, потаённый скит. Устал от мирской жизни. Деньги же оставил внуку Антошке. В доме может жить Настя, может Женя, если сподобится к корням вернуться, но всё же, по разумению малограмотного охотника, лучше Антоше жить в райцентре, а то и в большом городе – к врачам поближе. С божьей помощью, глядишь, встанет на ноги.

Сколько ни искали Ермолина, не нашли. Скорей всего, и не искали вовсе. Староверские скиты непроходимыми лесами сокрыты. Любой таёжный охотник знает, что лучше туда не заходить – можно не вернуться. Бывали те, кто случайно натыкался на скитников, их кормили, поили, собирали с собой провизию, отводили на дорогу, показывали верный путь. Но были и такие, кто не возвращался. Зверь загрыз или человек – ведали лишь бог да тайга. Желающих испытывать судьбу, искать беглеца в потаённых скитах не нашлось.

Уголовное дело на Ермолина, конечно, завели, а потом, говорили, оно пропало. Испарилось в бюрократических чертогах. Бывшая свекровь Насти подозрительно быстро замолчала, муж ходил тише воды, ниже травы, оглядывался. Только пить начал больше, за два года превратился в горького пьяницу, который тащил из дома всё, что мог, да воровал у матери небольшую пенсию.

Настя пожила в доме отца несколько месяцев, получила развод и сошлась с соседом – Сергеем Дружининым из крепкой, большой, дружной семьи, которая придерживалась старой веры. Те сначала не обрадовались выбору сына, но препятствовать не стали. Возраст Сергея подходил к тридцати, сейчас не женится, бобылём останется. Свекрови, естественно, хотелось невестку юную, непорочную, только где её взять-то? Для этого и жених должен быть молодым, невинным, а Серёга чистоту свою по бабским койкам расплескал.

А Настя Ермолина – женщина хозяйственная, с характером, к тому же, своей, истинной православной веры. Замужем побывала? Развод нынче не великий грех. Жизнь продолжается. Значит, жить надо. Дом строить. Детей рожать. Веры придерживаться, несмотря на треволнения в мире.

Через полгода Сергей и Настя сыграли тихую свадьбу. Шура не поехала на празднество. Сестре причину не озвучила, ни к чему ей о глупости Шуры и мужа ведать. Сейчас Шура без улыбки не могла вспоминать свои «мучения» в дни после первой, нечаянной встречи с будущим мужем.

Сергей вёл себя с Шурой отстранённо, вежливо, явно давая понять, что тот инцидент забыт, обратного хода нет. Он женатый человек, у Шуры есть муж. Что было, быльём поросло.

Снова пришло сообщение. Шура рванула к телефону. И снова не от Игната. От Жени, та теперь жила недалеко от Шуры, в нескольких остановках метро. Трудилась администратором маленькой ювелирной мастерской Александры Калугиной. Стоило признать, что в Жене проснулся огромный талант организатора, благодаря которому имя Александры Калугиной зазвучало в тесном ювелирном мире.

Антошка, естественно, жил с мамой, посещал обыкновенную школу, чем и он, и мама, и даже все Калугины сильно гордились. Много времени было потеряно из-за неустроенности медицины на периферии. Однако, перспективы выздоровления у парнишки становились реальнее с каждым днём. Возможно, он никогда не станет «нормальным» человеком в глазах обывателя, но совершенно точно будет полноценным членом общества, который в состоянии заботиться о себе, жить полной жизнью, получать образование, заниматься спортом, искусством, завести интересное хобби.

От нахлынувших воспоминаний, от мыслей, волнений, которые метались, не находя выхода, от того, что Шура невозможно тосковала по дому, Игнату, своему собственному миру в камерной мастерской, она разревелась. Совершенно отчаянно, громко, навзрыд.

– Ёжичек! – вдруг услышала за спиной.

Замерла, как испуганный зверёк. Обернулась, судорожно стирая слёзы с лица ладонями.

В дверях, перекинув полотенце через руку, в льняной рубахе с длинным рукавом стоял Игнат и испытующе смотрел на собственного непослушного, зарёванного ежа.

– Ёжичек, ты обещала не плакать, – пожурил он мягко.

– Это от холода, – соврала Шура. – За хлебом ходила, вот… А ты когда приехал? – очнулась она. – Как?

– Лёшка встретил на вокзале, – спокойно ответил Игнат.

– Выходит, он из райцентра ехал, – всколыхнулась Шура. – А мне ничего не сказал!

– Правильно, генерала надо слушать.

– Тебе дали генерала?

– Приказ подписан, осталась одна-единственная формальность, – засиял Игнат. – Говорят, не дадут мне звёзды, пока сына не рожу, или дочку.

– Игнат! – завизжала беспардонно счастливая Шура, пятясь к стене.

Сейчас её будут любить. Она знает этот взгляд собственного мужа. Не просто знает, а любит, обожает, отвечает полной взаимностью.

– Что? – невозмутимо ответили ей. – Я готов выполнять приказ.

– Вижу, – ответила Шура, плотоядно, как кошка облизнувшись. Или как ёж – тоже ведь хищник.