Глава 12

Мила

Два года. Целых два года с того утра, когда я босиком, в рваной сорочке, брела по лесу навстречу чёрному волку.

Иногда мне кажется, что та жизнь была сном. Или не со мной — с другой Милой, которая не знала, как пахнут волосы Кая после того, как он час возится с младенцем. Как он шепчет, укачивая сына: «Тише, Мироша, мама спит». Как его огромные ладони, способные разорвать глотку любому врагу, осторожно массируют мои распухшие щиколотки по вечерам.

Всё изменилось.

Не сразу. Не по щелчку. Но изменилось.

Кай вернул истинность нашему клану. Не приказом — примером.

Сначала женщины в подвале не верили, когда я пришла за ними с ключами на второй день после ритуала. Вера смотрела на мою светящуюся метку и молчала. Алиса плакала. Тома спросила: «Это какая-то шутка?».

— Нет, — сказала я. — Альфа изменился. Дайте ему шанс.

Они не поверили мне. Они поверили ему, когда Кай собственноручно вывел их из подвала, встал перед ними на одно колено и сказал:

— Я был чудовищем. Простите. Истинная не проклятие. Она — дар. Я понял это слишком поздно, но теперь сделаю всё, чтобы вы жили как Луны, а не как пленницы.

Вера тогда сплюнула ему под ноги. Я думала, он взбесится. А он вытер лицо и сказал:

— Я заслужил.

Он доказывал это месяцами. Назначил женщин на советы. Отдал приказ: любой, кто поднимет руку на истинную, будет изгнан или казнён. Тех, кто похищал невест, отправили на рудники. А тем, кто уже жил в подвале, Кай выделил дома, дал работу, защиту.

Вера вышла замуж через полгода. За своего истинного — того самого, который сначала пометил её, а потом бросил. Он приполз на коленях, умолял о прощении. Вера послала его трижды. А на четвёртый раз — сдалась. Теперь у них двойняшки. И она улыбается.

Я часто вспоминаю тот день в подвале, когда она сказала мне: «Даю месяц». А я выжила и расцвела.

Истинные перестали быть проклятием. Они стали драгоценностями. Их берегли, лелеяли, носили на руках. Волки, обретя истинную связь, стали сильнее — в разы. Гон перестал быть пыткой, стал праздником единения. Дети рождались чаще, крепче, здоровее. Стая росла, и никто больше не смел нападать на наши земли — слухи о могуществе клана Кая разлетелись далеко за пределы нейтральных полос.

Я не знаю, заметили ли Небеса эту перемену. Но мне было всё равно.

Потому что самым главным чудом был Мироша.

Он родился через девять месяцев после ритуала. Крупный, голосистый, с отцовскими льдистыми глазами и моей улыбкой. Кай принял его из рук повитухи — и заплакал. Я впервые видела, как Альфа плачет. Он стоял, прижимая к груди крошечный свёрток, и слёзы текли по его шрамам.

— Сын, — прошептал он. — У меня есть сын.

А потом поднял на меня глаза — и я увидела в них такой страх, такую благодарность, такую любовь, что у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, — сказал он. — За всё.

Я улыбнулась, обессиленная, счастливая. И провалилась в сон.

А ночью, когда Мироша уснул в своей люльке, а Кай дремал рядом, положив голову на край моей кровати, в спальню вошла Она.

Глава Канцелярии.

Я узнала её сразу — по глазам. Тёмным, глубоким, в которых плескалась вечность. Она стояла у окна, и лунный свет не касался её, обтекая, как воду.

— Ты хорошо потрудилась, Мила, — сказала она тихо.

Я не испугалась. Я была слишком уставшей и слишком наполненной новым счастьем, чтобы бояться.

— Вы пришли забрать меня?

— Предложить, — она склонила голову. — Ты выполнила задание. Мир оборотней спасён. Истинность вернулась. Ты можешь вернуться на Небеса. Стать ангелом, как и мечтала.

Я посмотрела на Кая. Он спал, положив голову на мою руку. Его лицо во сне разгладилось, исчезли жёсткие складки, и он казался мальчишкой — тем самым, который когда-то держал меня за руку и клялся в вечной любви.

— А если я откажусь?

— Тогда ты останешься здесь. Навсегда. Потеряешь крылья, которые могли бы вырасти. Забудешь о Небесах. Будешь стареть, болеть и однажды умрёшь, — она замолчала. — А он останется один. На много лет. Волки живут дольше.

Я знала. Я чувствовала каждой клеткой, что моя жизнь — человеческая жизнь — будет короткой вспышкой на фоне его долгого существования.

— Вы предлагаете мне бросить его? Оставить с младенцем на руках и исчезнуть? Чтобы он снова думал, что истинность забирает тех, кого он любит?

— Я предлагаю тебе вечность. Служение. Покой.

Я посмотрела на Мирошу. Он спал, раскинув крошечные ручки, и губы его беззвучно чмокали во сне.

— Здесь моя вечность, — сказала я. — Здесь. С ними.

— Ты уверена?

— Я никогда и ни в чём не была так уверена.

Глава долго смотрела на меня. Потом кивнула — один раз, будто именно этого ответа и ожидала.

— Тогда я заберу твой дар.

— Какой?

— Способность видеть правду. Она тебе больше не понадобится. Ты научилась верить без подтверждений.

Она протянула руку, и что-то золотое вытекло из моей груди — тонкая нить, та самая, которой я когда-то связывала судьбы на Небесах. Она свернулась в ладони Главы и погасла.

— Но метка останется, — добавила она. — Истинность — это уже ваше.

— Спасибо, — прошептала я.

— Это тебе спасибо, Мила.

Она шагнула назад, к окну, и начала таять в лунном свете.

— Я буду наблюдать, — сказала напоследок. — За вами. За вашими детьми. Будьте счастливы.

Она исчезла. А я закрыла глаза и провалилась в сон — без сновидений, просто в тепло, которое исходило от спящего рядом мужчины и нашего сына.

Я не пожалела. Ни разу.

— Мила, дай сюда ноги.

Я сижу в кресле у камина, живот уже такой огромный, что я не вижу своих ступней. Двойня. Два маленьких волчонка внутри меня пихаются, устраивая ристалища по ночам. Кай говорит, это сыновья. А я спорю. Он улыбается и гладит мой живот. Чует. Конечно, чует.

— Зачем тебе мои ноги? — спрашиваю я, хотя знаю зачем.

— Затем, что они распухли, а ты упрямица и не попросишь мужа позаботиться, но я видел, как ты морщилась, когда вставала.

Он опускается на колени передо мной. Берёт мою левую ступню в свои огромные ладони и начинает массировать — большими пальцами, по своду, по пятке, с силой, но нежно. Я откидываю голову и стону от удовольствия.

В комнате тихо. Тлеют угли в камине. Пахнет сушёными травами, которые Зоя развесила под потолком, и молоком — я только что кормила Мирошу, и он оставил мокрое пятно на моей рубашке. На ковре, свернувшись калачиком, спит наш первенец. Ему уже полтора, и он похож на Кая как две капли воды — те же льдистые глаза, та же упрямая складка между бровями, когда он недоволен. Но характер — мой. Добрый. Открытый. Тянет ручонки ко всем, кто идёт мимо.

Сейчас он сжимает в кулачке ухо плюшевого волка — подарок Кая в первый месяц. Игрушка давно вытерлась, но Мироша не расстаётся с ней.

Кай переходит на правую ногу.

— Сегодня на совете Вера сказала, что снова беременна, — говорит он. — Её истинный весь день ходит с таким лицом, будто вот-вот лопнет от гордости.

— Я заметила. Он построил для нее беседку, которую она хотела.

— Подкаблучник, — усмехается Кай.

— Душка, — поправляю я.

Он поднимает на меня глаза. В них нет больше льда — только тепло и усталость. Он встаёт в пятом часу утра, чтобы покормить Мирошу и дать мне поспать. Он нянчится с сыном по ночам, когда тот плачет из-за зубов. Он приходит с тренировок, пропахший потом и лесом, и первым делом идёт не мыться — ко мне, погладить живот, пошептать что-то будущим сыновьям.

На его шее — свежий след от маленьких зубов. Мироша сегодня «помогал» папе бриться.

— Слушай, — говорю я, — а ты не жалеешь?

— О чём?

— Что я появилась в твоей жизни?

Он прекращает массировать. Смотрит на меня долго, пристально, будто я спросила что-то глупое.

— Ты каждую ночь снилась мне, — говорит он тихо. — В той жизни. И в этой. Я думал, схожу с ума.

— Кай…

— Я не умею говорить красиво, — он проводит большим пальцем по моей щиколотке. — Но ты — лучшее, что случалось со мной. И я слишком люблю себя, чтобы представить свою жизнь без тебя.

У меня перехватывает горло.

— Эгоист, — шепчу я.

— Твой эгоист, — он наклоняется и целует мой живот, прямо через рубашку. — И этих двоих тоже.

Внутри шевелится — будто соглашаются.

В этот момент Мироша просыпается. Садится в кроватке, трёт кулачками глаза, смотрит на нас насупленно. А потом улыбается — полу беззубым ртом, щуря льдистые отцовские глаза — и тянет руки к Каю.

— Па! — требует он. — Па-па!

Кай поднимается, подхватывает сына одной рукой, другой придерживает меня за плечо.

— Ты бы пошла спать, — говорит он мне.

— А вы?

— А мы с этим разбойником проветримся. Правда, Мирош?

Мироша хватает отца за нос и довольно угукает.

Я не спорю. Кай помогает мне подняться, ведёт в спальню. Я ложусь в огромную кровать, которая когда-то казалась мне клеткой, а теперь — самой надёжной гаванью на свете.

Он укрывает меня одеялом, поправляет подушки. Сажает Мирошу себе на плечи — мальчишка вцепляется в его волосы и хохочет.

— Спокойной ночи, моё сокровище, — шепчет Кай.

Он гасит свет. Я слышу, как они спускаются вниз.

Я закрываю глаза. Живот шевелится — двойня требует внимания.

Я кладу ладонь на него и улыбаюсь.

Никакие крылья не заменят мне этого.

Я дома. Навсегда.