Глава 7

Мила

Ночь пришла слишком быстро.

Я сидела у постели Кая, слушая его прерывистое дыхание, и чувствовала, как время сжимается в тугой узел. За окном завывал ветер, где-то внизу хлопали двери — дом готовился к чему-то, чего я не могла понять.

Олф появился на пороге с первыми звездами.

— Пора, — сказал он. И за его спиной я увидела других.

Зоя. Таня. Еще две женщины, которых я почти не знала — их звали Лада и Мирослава. Они несли в руках корзины с травами, свечами, белыми лентами и чем-то еще, что было скрыто под льняными тряпицами.

— Что вы делаете? — спросила я, поднимаясь.

— Готовим тебя, дочка, — Зоя поставила корзину на столик у окна. — Ритуал единения без самого Альфы — дело тонкое. Опасное. Но другого выхода нет.

Они принялись за дело быстро, слаженно, будто делали это сотни раз.

Вокруг кровати соорудили нечто вроде алтаря. Сначала сняли тяжелый балдахин — он полетел на пол, подняв облако пыли. Потом расстелили на полу вокруг кровати что-то белое, мягкое, пахнущее сушеными цветами. Свечи расставили по кругу — десятки, сотни, им не было числа. Женщины зажигали их от одной, и огонь перебегал с фитиля на фитиль, пока комната не засияла мерцающим светом.

— Ложись рядом с ним, — велел Олф.

Я послушалась. Кровать прогнулась под моим весом, и я почувствовала жар, исходящий от тела Кая. Он горел. Лихорадка пожирала его изнутри.

Но прежде чем лечь, я посмотрела на Олфа.

— Что я должна делать?

— Сначала мы пометим тебя, — ответил он. — Символы удержат твою душу между мирами. Ты идешь одна, без его воли. Без его поддержки. Эти знаки — твои якоря.

— Снимай рубаху, — сказала Мирослава. Голос у нее был низкий, спокойный, не терпящий возражений.

Я стянула через голову грубую ткань, оставшись в одной тонкой сорочке, которую дала мне Зоя. Женщины смотрели на мою метку — она горела багровым на ключице, пульсировала в такт сердцу.

— Садись на край, — велела Зоя.

Я села на край кровати, лицом к Каю. Он не открывал глаз, но его пальцы дернулись, когда я коснулась его руки. Чувствовал. Даже в этом забытьи он чувствовал меня.

Зоя достала из корзины глиняную плошку. Внутри была темно-рыжая паста, пахнущая пряностями и землей. Хна.

Первая линия легла на мое плечо. Тонкая, витиеватая, она щипала кожу, будто рисовали ее не краской, а огнем.

— Терпи, — бросила Зоя.

Я терпела.

Символы рождались на моей коже один за другим. Над сердцем — круг с точкой посередине. На животе — спираль, уходящая в бесконечность. На внутренней стороне запястий — руны, которых я не знала, но которые заставляли кровь петь. На шее, вокруг метки — венок из крошечных листьев, каждый завиток выверен до миллиметра.

Женщины работали молча, только дыхание нарушало тишину. Олф тем временем смешивал в кубке что-то из склянок — темное, густое, с резким травяным запахом.

Когда последний символ был нанесен, Зоя отстранилась и окинула меня взглядом.

— Готово, — сказала она. — Теперь ты помечена не только меткой истинности. Ты помечена древними знаками. Они проведут тебя сквозь тьму.

Я опустила глаза. Мое тело напоминало древний манускрипт — каждая линия что-то значила, о чем-то предупреждала, куда-то вела.

— Теперь ложись, — сказал Олф. — И дай свою левую руку.

Я легла на подушку рядом с Каем. Его дыхание обжигало мою щеку. Я протянула левую руку, и Зоя взяла ее. Таня одновременно взяла правую руку Кая. Они переплели наши запястья белой лентой — тонкой, но на удивление прочной. Лента пахла ладаном и чем-то горьким.

Олф затянул узел.

— Символ единства, — пояснил он. — Через него пойдет твоя сила. Держи крепко. Даже если будет больно — не рви.

Я сжала пальцы Кая. Они были горячими, сухими, но в ответ не дрогнули.

— Пей.

Олф поднес кубок к моим губам. Внутри плескалась мутная жидкость, пахнущая кровью, медом и чем-то неуловимо чужим.

— Что это?

— Напиток перехода. Он вырвет тебя из тела и отправит туда, куда нужно. Не бойся. Мы будем держать твои руки и следить за дыханием.

Я взяла кубок свободной правой рукой. Он был теплым, почти горячим. И тяжелым — будто внутри плавился свинец.

— За один раз, — предупредил Олф.

Я зажмурилась и выпила.

Горечь ударила в нёбо, обожгла горло, растеклась по пищеводу жидким огнем. Я закашлялась, но допила до дна, чувствуя, как пустой кубок выскальзывает из пальцев.

— Закрой глаза, — голос Олфа доносился откуда-то издалека. — И не отпускай его руку.

Я послушалась. Веки стали тяжелыми, как каменные плиты.

Женщины затянули песню. Без слов. Просто звуки — низкие, тягучие, похожие на ветер в горах или на плач далекого зверя. Свечи моргнули раз, второй, третий.

А потом меня вырвало из тела.