Глава 1

Новая жизнь… Какая невероятная банальность! Обычно ее каждый понедельник с удивительной решимостью начинают дамы, мечтающие похудеть, чтобы потом с чистой совестью объедаться по ночам диетическими пончиками в глазури. Ее начинают студенты после очередной горячей попойки перед важным экзаменом, чтобы потом больше ни — ни, а то родители отлучат от кошелька… Ее выстраивают в своих мечтах экзальтированные субъекты разного пола, сидя на кухне с давно не мытой посудой, пуская сквозь желтоватые зубы вязаные струйки дешевого табачного дыма…

Горянова терпеть не могла людей, которые начинают новую жизнь с понедельника… но сегодня по иронии судьбы вынуждена была признаться самой себе, что стала участницей самой большой банальности в мире… Банальным стало все: и этот понедельник в Воронеже, и новая съемная квартира от Самвела, больше напоминающая размерами спортивную площадку, и пименовская измена, и мамина странная легкомысленная забывчивость, заставившая Елену Артемовну часов так в одиннадцать ночи 31 декабря совершенно серьезно поинтересоваться, почему Даринки нет с ними за новогодним столом и возмущавшейся потом долго по телефону, узнав, что дочь отдыхает в Турции с какой — то там Завирко!

Не была банальной только боль… Правда, и она подкачала, согласившись с пословицей — время лечит… Хотя, и Даринка полностью отдавала себе в этом отчет, лечило не время, а люди… Смешные картинки в ватсапе, сдобренные комментариями пьяненьких коллег, едкие, но такие позитивные замечания Савелова, не забывавшего звонить каждый день, сумасшедшее видео с новогоднего корпоратива, где Шапутко целовалась с кем — то из водяных, и громогласные пожелания счастливого нового года от бригады Петрова с уверениями в плодотворной и слаженной работе в будущем и вкуснющие огромные креветки на мозаичном турецком столе. Но самым главным лекарством была Олька… Самый настоящий друг — Олька! Как камертон, чувствующая настроение Даринки и становившая мгновенно то очень тактичной, то шебутной, то даже навязчивой, а иногда беспринципно наглой… Горянова смотрела на ее выкрутасы, и чувство такой щемящей теплоты разливалось внутри, врачуя душевные раны, что трудно было передать.

— Ты чего? — спрашивала тогда Завирко, с подозрением всматриваясь в полные слез горяновские глаза.

Та лишь пожимала плечами и отворачивалась. А Ольга подходила, обнимала нежно и твердо, по-матерински, и шептала, каждый раз придумывая что — нибудь новенькое:

— Горянова, ты дебилка!

И Даринка, уже привычно попадаясь на ее любовную интонацию, хмыкала и забывала плакать.

— Пошли! Пустимся во все тяжкие! — уверенно руководила спустя мгновение Завирко, нетривиально намекая на то, что внизу уже разгоряченные посетители курорта зажигают под ритмичные напевы турецкой и всемировой попсы.

И они пускались вовсе тяжкие, танцуя, сводя с ума местное население отеля ладными фигурками и призывными телодвижениями! И новогодние праздники, размытые приятной шестнадцатиградусной анталийской погодой, сдобренные великолепным сервисом, прошли, что называется, на ура! В этом угаре трудно было чувствовать себя несчастной, и Горянова вопреки вопреки всему отогрелась, раны затянулись… Единственное, что вызвало даже не тревогу, а так, мимолетную угнетающую мысль, было то, что на откровенный искренний интерес довольно приятного во всех отношениях соотечественника, тоже приехавшего на отдых, Даринка отреагировала странно. Девушку охватил необъяснимый страх, и она, не слушая уговоров подруги, поспешила скрыться в уютной прохладе номера, провожаемая весьма удивленным взглядом красивых синих мужских глаз.

— Ты чего, Горяныч? — пыталась потом получить хоть какие — то объяснения Завирко. — Решила перейти в стан розовых? А? Если что, то я не по девочкам! Надеюсь, мне не придется прятать от тебя свое роскошное тельце? — и она сделала страшные глаза и прикрыла крестообразно в немом экзальтированном жесте роскошную грудь.

Даринка на это не ответила, потому что не знала, собственно, что ответить, а шутить почему — то не тянуло, и она просто зашвырнула в Ольку подушку.

— Поняла! — кивнула та, мгновенно отсылая синтепоновый комок обратно и попадая подруге в лицо. — Временная женская нетрудоспособность принимается! Пойду тогда вместо тебя и чуть — чуть поизменяю мужу, так, чисто платонически, а то когда еще почувствуешь себя молодой, красивой и без свекрови! — и Завирко ретировалась, впервые с их приезда оставляя Горянову в одиночестве… Все — таки Олька действительно чувствовала Даринку лучше других…

И вернулась она в номер вовремя, ровно через полчаса, минуты за две, когда на Горянову попыталась наплыть тяжелыми волнами хандра… Слава Богу, Олька была на страже! И хандра пошла турецким лесом…

А сейчас в Воронеже Горяновой даже не верилось, что они расстались с Завирко каких — нибудь три часа назад в Московском аэропорту под завывание непотопляемых слов «забирай меня скорей, уноси за сто морей».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Я по тебе скучать буду… — попыталась взгрустнуть Горянова.

— Не будешь! — тут же фыркнула Завирко. — У тебя проект Мамелова по субботам, забыла? Еще задолбаюсь в гости тебя принимать. — И чмокнула Горянову в нос, подхватила сумку и бодро направилась к терминалу для регистрации на рейс.

И теперь Даринка в этот мокрый январский понедельник стояла в полном одиночестве в немом удивлении на пороге абсолютно белой, пустой, почти трехсотметровой квартиры, оформленной каким — то уж совсем безумным воронежским дизайнером в стиле «операционный хайтек».

— Забавно, — оторопело протянула девушка.

— О — о — о! — отозвалось реальное эхо, и Даринка нервно хмыкнула.

— Боже! Пусть это будет просто ошибка!

— А — а- а! — предательски поиздевалось эхо.

Потешаясь, упал, создавая дополнительную вереницу оглушительных звуков, чемодан.

— Я здесь чокнусь! — Горянова сказала это на полном серьезе.

И эхо уже хотело привычно ехидно откликнуться — усь — усь — усь, — как его прервал оглушительным рингтоном даринкин телефон. Пока она его искала в своей сумочке, дом издевательски дополнял мелодию двойными канонами.

Когда, наконец, телефон был пойман, скручен и включен на прием, с Даринки уже катил пот, а значит, на том конце явно находился смертник. И этот смертник с неизвестным номером был обречен.

— Слушаю! — елейно начала Горянова, собирая весь свой нерастраченный пыл перед рывком.

— Даринела Александровна!

Облом! Этот вежливый голос с мягким армянским акцентом приводил в чувство всех, даже особо буйных.

— Оу! — Горянова расплылась в вежливой улыбке. — «Хорошо хоть не присела в реверансе», — подумала она ехидно про себя, поражаясь собственному лицемерию, — Самвел Тимурович? Добрый день! Рада Вас слышать.

— И я! Как добрались?

— Спасибо, хорошо, меня встретили.

— Как вам дом?

Горяновская профессиональная привычка быть милой с власть предержащими уже включалась вовсю, и Даринка машинально была готова расплыться в комплиментах, как абсолютно здравая мысль, что ей вообще — то жить в этой бело — хромовой операционной для лошадей или слонов целый год, изрядно подпортила настроение. Девушка судорожно вздохнула, пытаясь найти верную интонацию. Пауза оказалась заметной.

— Что — то не так? — Самвел Тимурович был очень умным. — Мы очень старались. И ваш зам, господин Савелов, предложил выделить вам именно эту жилплощадь.

— Роман Владимирович? — удивилась Горянова. — А можно поинтересоваться, что именно он сказал?

Айвазян на том конце вежливо вздохнул:

— Ну… он сказал, что… вы ведь простите мне мою прямоту?

Даринка угукнула в трубку.

— Он сказал, — в голосе Самвела Тимуровича зазвучали осторожные нотки, — он сказал, что Даринеле Александровне для пасодобля нужен простор.

— Оу! Так и сказал? Для пасодобля, значит?

— Конечно! И мы решили, что вы любите танцевать, Даринела Александровна, и сняли вам квартиру с танцевальным бальным классом…

— О! Так вот что это! — девушка изо всех сил попыталась вернуть в голос счастье и восторг. — Спасибо огромное! А я сразу не оценила вашей заботы. Простите меня! Это в корне меняет дело… Вот только… — она помялась… — я совсем недавно перестала танцевать, Самвел Тимурович, и еще не поставила в известность об этом Романа Владимировича. («Савелов, ты труп!» — подумала про себя Горянова, продолжая врать на ходу.) Да! Пережила, так сказать, сильнейшее воспаление икроножной мышцы, и мне врачи вот уже как месяц просто категорически запретили танцевальные нагрузки.

— Вот как? — расстроился Айвазян. — Что же делать?

— Вы ведь не обидитесь, если я сама найду себе жилье. Мне совсем это будет не в тягость…

— Хорошо! Поступайте так, как считаете нужным, а я вам Рустика пришлю. Очень толковый мальчик!

— Не стоит! Я сама…

— Э! Зачем такой девушке самой решать эти вопросы? Мальчик приедет. Мальчик решит. У вас и так впереди слишком много дел. А пока отдыхайте! До завтра! — и он положил трубку.

— Савелов — гад! Я тебе устрою пасодоль, дай время, — и с этими словами Горянова наконец расстегнула пальто, стянула сапоги, бросая все в абсолютно пустой прихожей на пол, и уже продвигалась в конец квартиры, где, как ей подсказывала логика, должен был находиться туалет.

Ха — ха! Напрасно! Туалета там не было, зато сиял всеми оттенками белого танцевальный класс с зеркалами, с балетными станками и нескользким гладким полом…

— Бля! Я стану Волочковой! — выдала Горянова, зло наблюдая свое растрепанное и усталое отражение в трех стенах. — Если не описаюсь! Да где же здесь туалет?!

Нужная комната поблизости не находилась… Никак не находилась! Потому что вообще не было никаких дверей, только столбы и стены. Рассерженная данным обстоятельством, Даринка решила обойти квартиру по кругу, чтобы уж точно отыскать необходимое. Нашла… Но не туалет… а что — то напоминающее спальню, где в убогой нише на подиуме стояла абсолютно круглая кровать без ручек и бортиков диаметром метра в два.

— Этить колотить! Да какой же идиот это придумал?!

Вдалеке в прихожей зазвонил телефон, сгоряча оставленный Горяновой на полу вместе с сапогами и прочим. Злобное эхо марша из звездных войн накрыло пространство.

— Савелов! Сучок! — и Горянова побежала обратно.

Да. Это звонил он. Роман Владимирович всегда чувствовал, когда Горянова о нем говорила, и даже успел мурлыкнуть в трубку:

— С возвращением на родину…

Но Даринка дальше не дала ему и слова сказать, крикнув сразу:

— Издеваетесь, Роман Владимирович?

— Скучаю, милая, а что это ты так сегодня экспрессивна! Обросла турецкой страстностью? — засмеялся тот.

— Это вы сейчас обрастете…И что вообще значат ваши слова про пасодобль?

— А — а!!!! — Савелов понимающе хмыкнул. — Самвел Тимурович не въезжает в метафоры?

— Какие метафоры! — заорала Горянова! — Тут даже туалета нет! Тут реально танцевальная студия! Тут эхо!!! — и уже почти плаксиво добавила: — Что мне делать, шеф?

— Как что? — Роман Владимирович больше не смеялся, а был предельно серьезен. — Танцевать! Ты же любишь проблемы, Горянова! Вот и разбирайся! Танцуй! Так жить веселее! Меньше будешь в своих проблемах копаться…

— Я вас убью, когда вернусь!

— Убьешь! А пока располагайся, и потом… — он снова засмеялся, — если квартиру делал Самвелов племянник, он у него начинающий диз, то туалет точно спрятал в стенах. Была у этого малолетнего идиота раньше такая идея фикс. Ты присмотрись повнимательней… Если не найдешь, позвони в 211.

И Савелов бросил трубку, хохоча. Горянова тоже бросила трубку. Но на пол! И побежала страстно оглаживать стены.

Когда по квартире разнесся ее победный клич- ууу! нашла!!!! — в дверь яростно позвонили…