Глава 14
Дорогу ехали молча, если не считать, что Егорову постоянно звонили. Его телефон, ловко пристроенный на панели в специальном пластиковом держателе, каждый раз выдавал новое сакраментальное:
Я так решил ещё с утра
Сегодня точно напьюсь,
Сегодня кончатся все деньги,
Сегодня пиво и блюз…
— Алло? Да! Нет! Занят… не смогу… пусть, ну пусть решает…
Я мечтаю о Лете под грустным осенним дождем,
Спрятав свой хвост трубой под мусорным баком…
— Алло? Да! Уже знаю…Занят… не смогу… пусть решают без меня… Завтра спрошу, если что… Звони Лепендину…
Чем ближе к смерти, тем чище люди,
Чем дальше в тыл, тем жирней генералы.
— Копцов! Какого ррррррррра ты мне звонишь?! Да! Уже знаю! Ты пятый, Копцов! Занят, конечно… нет, не смогу… вот зачем, Копцов, мне замы, если ни один из них не может решить такую мелкую проблему?! Может, сокращение провести на досуге?.. Ты первый, Копцов!
И теперь я знаю, что там, за Дверью в Лето.
Это место для тех, кто выжил в Зиму и Осень.
— Алло? Да! Уже знаю… Копцов звонил… вы сначала решите, олухи, между собой, а потом мне названивайте… У меня пять замов на кой рррррр?
Я больше не играю со своей душой.
Какая есть, кому-нибудь сгодится…
— Слушаю… Да… Знаю… Уже все в курсе, ситуацию разгребают… а если к моему приезду не разгребут… то с понедельника разгоню всех замов к чертовой матери…
И так далее… Сначала Горянова не вникала в суть рингтонов, да и в суть егоровских слов тоже… но вот потом…
Любовь всегда одна, ни выстрела, ни вздоха,
Любовь — это когда хорошим людям плохо…
Аааа… На этих словах даже уткнувшаяся в планшет Завирко заинтересованно подняла голову и состроила замершей рядом Горяновой умопомрачительную мину, сразу становясь похожей на милейшую сову из старого мультика про Винни Пуха… Молчаливый диалог двух удивленных девчонок говорил сам за себя: такой мужик и вдруг песенка про любовь на рингтоне… да не просто песенка… штойто — штойто… Неужели бывают в мире эмвэдэшники, у которых так странно и так пронзительно звучит телефон? Оказывается, бывают… Жаль только, пока удивлялись, пропустили диалог. Теперь девчонки совсем оторвались от мерного созерцания дороги и планшета и с нетерпением ждали следующего телефонного запева. Их любопытные мордочки непроизвольно подтянулись поближе к водителю. И угораздило же Горянову усесться назад туда, где ее заинтересованный происходящим взгляд с такой легкостью не раз и не два ловился в зеркале заднего вида. Между тем телефон снова запел, девчонки предвкушающе задержали дыхание… Но
Чем ближе к смерти, тем чище люди,
Чем дальше в тыл, тем жирней генералы.
— Копцов… — протянул Егоров, вдруг явственно ловя в зеркале горяновское разочарование и мгновенно обжигая ее своим теплым мужским прищуром, глаза в глаза, — что — то случилось, девочки? Я не тебе, Копцов…
Пойманная за на горячем Даринка не смутилась, но почему — то потупила взгляд: мол мы ничего не слышали, мы просто так мимо проходили, и вообще — моя — твоя не понимайт… А Завирко снова вытянула мордочку по — совиному: упс — упс, нас поймали, но мы в домике — ха- ха! Ей — то что, она сидела сразу за Егоровым и могла корчить рожицы столько, сколько вздумается. А Горянова со всеми своими нескрытыми, любопытствующими эмоциями была, как на ладони. Хорошо через минуту впереди выросла Олькина улица, и джип затормозил.
— О! — обрадованно закричала Завирко. — А вон любимый на улице! Изводится, мой злобный тиранчик! — и тут же вылетела из машины, ни здрасте тебе, как говорится, ни до свидания… Воспитанная, блин!
Горянова с любовью посмотрела ей вслед, в душе искренне завидуя чудесной картине, что просачивалась даже сквозь тонированные стекла машины: той облегченной радости, что исходила от крепкой фигуры Олькиного мужа, кинувшегося сначала обнимать — целовать благоверную в нос, а потом тут же попутно орать на нее что — то громкое и возмущенное. Есть сцены, которые не хочется прерывать… Егоров тоже смотрел в окно…
— Пересядете, Дарина? — спросил он немного погодя..
— Нет… — у Горяновой получилось резковато, она поморщилась.
— Просто там обзор хуже…
— Обзор здесь то, что надо.
Егоров усмехнулся, отворачиваясь, но тут же ловя взгляд девушки в зеркальном отражении:
— Ну, если вы так считаете, Дарина, что обзор здесь то, что надо… хорошо…
Машина аккуратно тронулась. Неутомимый рингтон снова разорвал пространство:
Кто же мы теперь друг другу?
Ложь, звонки — и всё по кругу…
Лев Борисович недовольно покачал головой и тут же выключил телефон.
Ехать в тишине было неуютно. И хотя Горяновой очень хотелось помолчать, но на языке вдруг нестерпимо стали чесаться вопросы. Минуты через три Егоров рассмеялся:
— Не мучайте себя, Дарина, спросите, а то вы ерзаете, как курсант на стрельбище! — низкий голос сбивал с мысли. — Обещаю быть максимально откровенным и правдивым.
Горянова хмыкнула:
— Вы, наверное, следователем начинали, Лев Борисович, я к тому, что любого разговорить сумеете…
Егоров кивнул:
— Начинал, Дарин, — и добавил: — По особо тяжким…
— Ммм? Грязи насмотрелись…
И снова этот егоровский серьезный взгляд, брошенный на девушку:
— Да грязи, Дарина, везде хватает… Вам ли не знать…
Переходить на серьез ой как не хотелось…
— Классные у Вас рингтоны, Лев Борисович!
Егоров рассмеялся:
— А!!! Так вот чем вы со своей подружкой так заинтересовались… А я гадал… Это Герка постарался, когда в Москву уезжал. Не поленился, на каждый контакт свою мелодию поставил…
Егоров очень тепло улыбнулся, называя имя сына. Да, настоящую любовь трудно спрятать…
— Сказал, что с моими старыми рингтонами вместо второй жены мне будет светить какая — нибудь сидевшая за убийство мужа Фрекен Бок… А тут приличные песни, приличные девушки…
Горянова рассмеялась:
— Да — да! Герка всегда при случае вас сватал…Гад такой…
Егоров в зеркале заинтересованно качнул головой, приглашая девушку продолжить. Может, именно этот одобряющий жест сыграл с Горяновой злую шутку, и она беспечно сболтнула то, о чем умные люди просто молчат.
— Между прочим, — девушка снова не могла сдержать улыбку, вспоминая мажорчика, — когда я Герку домой привезла, он на полном серьёзе заявил, что вы не прочь взять меня в семью второй женой. Да! Я тогда еще подумала, что ваша супруга должна ему за такое уши надрать. Или еще чего…
Должно было получиться смешно и забавно. Но не получилось… Тяжело и муторно повисли слова в воздухе, мучая двусмысленностью… Словно Даринка напрашивалась… Осознав, что ляпнула, Горянова заёрзала на месте, не зная, что добавить, как сгладить неловкость… Самое время сменить тему!
— А на кого Гера поставил Сплин?
— Сплин? — Егоров ответил не сразу.
— Ну, это «Любовь всегда одна, ни выстрела, ни вздоха, Любовь — это когда хорошим людям плохо?»
Лев Борисович был явно чем — то озадачен:
— На себя…
Хотелось думать, что Егоров просто был занят: довольно резко поворачивал во двор.
— Так вам Герман звонил?!
Лев Борисович снова помедлил с ответом:
— Звонил — сильно сказано, Дарин. Это просто вечерний знак, что у него все хорошо. Звонит и сбрасывает, поганец… И все, что мне остается — это дурацкий назойливый звук — «хорошим людям плохо».
Егоров снова замолчал… Так они проехали минут десять. «Хорошо, что наш город маленький, — облегченно выдохнула Горянова, подъезжая к дому, — а то я бы свихнулась… Это ж надо было такое сморозить про вторую жену! У меня, наверное, голова едет от годового воздержания».
— Спасибо, что помогли, Лев Борисович! Всего доброго! — протараторила Даринка, бойко выползая из высокой машины, железно придерживая все время норовившую задраться по самое не балуй юбку.
Она даже успела обойти машину, как Егоров, неторопливо вышедший, наверное, поправить дворники, позвал:
— Дарина…
Девушка, не успевшая улизнуть в спасительную тьму подъезда, остановилась и медленно повернулась. Егоров как — то спокойно, не спеша, но все равно почему — то очень быстро сократил между ними расстояние. Он стоял напротив серьезный такой, что — то держа в руке, и смотрел на Даринку, не отрываясь. Красивый мужик, нет, не красивый, при-тя-га-тель-ный… Скала… Невысокая такая скала… Чуть выше, сантиметров на двадцать — не больше, вот и кажется, что смотрит прямо глаза в глаза… И как смотрит. Внутри переворачивается все.
А Егоров молчал. И Горянова понимала: надо бежать… Или оставаться… Или бежать… Ой! Повеяло холодом, Даринка вздрогнула и сделала непроизвольный шаг вперед, туда, где живое человеческое тепло… Нашла, куда шагать, идиотка. Конечно, сразу же, через секунду она отступила назад, но Егорову словно того и надо было. Он резко выдохнул:
— Ты забыла… — и пододвинул девушку к себе, как куклу, мгновенно очень ловко другой рукой накручивая на ее шею забытый в машине вязаный шарф.
Застывшая Даринка испуганно задышала. Холодный ветер рванул ниоткуда, вновь заставляя дрожать мелкой противной дрожью. Тогда Егоров сделал шаг, закрывая девушку от ветра, но оказываясь уже в личном, так давно оберегаемом Горяновой пространстве. Даринка на рефлексах хотела сделать шаг назад, но у нее не вышло: крепко и вместе с тем невесомо и бережно ее держали даже не за плечи, а за лишнюю ткань рукавов.
Егоров сглотнул.
— Я сейчас буду долго говорить. А ты послушай, ладно?
Горянова кивнула, удивленно ощущая себя в западне из рук и невероятного низкого голоса.
— Пять лет назад, Дарин, когда мама Германа, Марика, умерла, я пообещал сыну, что не предам ее. Да… Знаешь, Герка очень любил мать. У нас была настоящая семья… Была любовь… Да всякое было, если честно… но сыну хотелось верить в то, что я святой, правильный, настоящий, — Егоров морозно усмехнулся. — И тогда я пообещал, что у меня больше не будет жены, а если и будет, то разве что вторая… как у мусульман…
Предательская мелкая Даринкина дрожь не прекращалась, а Егоров… Егоров пододвинул Горянову еще ближе к себе. Холодно же…
— Потом были пять адских лет, — каждое слово, произнесенное низким голосом, входило в резонанс с чем — то очень важным внутри. — Герка рос без матери и практически без меня. Я работал. Делал так, чтобы мои ребята спокойно находили и сажали уродов, но сам не забывал проставляться вовремя начальству, да иногда с другими уродами не брезговал дружить. Жизнь такая — сама знаешь, что наверху творится… не маленькая… В общем, я рос, высоко и быстро рос… Трудно в нашем деле вообще не запачкаться… Да, кроме того, у вдового молодца, как говорится, три девицы у крыльца… Сын все это видел. Сначала пытался мне что — то со своим юношеским максимализмом объяснять. Плакал… Потом замкнулся… Потом пошел в разгул — деньги, вечеринки, девчонки. А спустя полгода в одно мгновение я пришел домой, а сына нет — одно мерзкое циничное ссыкло. Ты прости, что я так, без обиняков, говорю… А? Дарин?
Горянова кивнула. Лев Борисович, поплотнее одной рукой подтянул шарф, чтобы не мерзла.
— Герку я упустил, каюсь. Друзья у него появились — мерзота одна. Что делать не знал. Решил выгнать его из дома в профилактических целях, так сказать, на неделю, чтобы он жизнь увидел, друзей своих… Всем сказал — если хоть копейку дадут — их самих и их родителей посажу, если пожить пустят — сожгу все под чистую. Даже приятно было смотреть, как все его приятели тряслись от страха, никто его даже на ночь не приютил. Ни одного не нашлось, Дарина кто бы послал меня на три буквы… А потом сын позвонил и сказал: «Они водятся, пап!» «Кто, спрашиваю, водится?» «Люди»…
На следующий день я увидел его в клубе, и улыбался он, как прежде, без цинизма, и стаскивал со сцены очень красивую, но совсем бестормозовую девушку. Через полчаса я все о тебе знал. Как зовут, где живешь, чем зарабатываешь на жизнь, родителей и даже парня твоего пробили по базе… Всех… А утром сын ко мне вернулся… Вернулся прежним. Словно за три дня всю его налипшую за пять лет грязь кто — то вычистил, вымыл, выскоблил… Когда я спросил Германа, что произошло, он ответил «есть женщины в русских селеньях»…
Егоров с Горяновой стояли настолько близко что дыхание смешивалось. Противная, проклятая дрожь никак не останавливалась.
— Месяц ты не выходила у меня их головы. И Герка, поганец, подогревал, нет — нет, да и вспомнит про тебя. Говорил, что вкус у тебя на мужчин дурацкий, поучи, мол, папка, девушку нормальному вкусу. Сам все смеялся. По утрам стал мне яичницу жарить, говорил, что семья — это круто и что скоро заведет себе в доме хорошую добрую тетушку… А ты уехала. На год. И мне никто не доложил, что уже вернулась… К счастью, вернулась свободной…
Егоров чуть качнул застывшую от холода или от признаний девушку.
— Свободной вернулась?
— Свободной…
Егоров нахмурился:
— Ты ведь все поняла уже, да?
— Почти…
— Вот и хорошо! Долго объясняться не придется. Так что, Дарина думай. До завтрашнего дня у тебя есть время. Я одинок, не стар, мне сорок, если не знаешь. Разница, конечно, в возрасте есть, но для тебя, по — моему, она не критична. Так? Я обеспечен, не глуп. Я не буду гулять… Красиво ухаживать тоже не буду. Не умею… Но если ты напишешь романтическую инструкцию на листочке, то обещаю все выполнять. Иногда буду врать, но только по делу, чтобы лишний раз не тревожить… Ну, что скажешь?
Горянова изумленно выдохнула:
— Вы… вы зовете меня замуж?
Егоров удивленно приподнял брови:
— Замуж? А я неясно выразился? Извини. Зову.
— Вот так сразу? А повстречаться? Притереться? А если я продажная дрянь, хитрая актриса или извращенка какая — нибудь… Герка видел меня от силы два дня… И вот так?
— Так… Мне подходит… Но если хочешь повстречаться, притереться, я не против… Но потом обязательно замуж.
— С ума сошли…
Егоров чуть улыбнулся и приблизился совсем, скользнув губами по уголкам горяновских губ:
— Сошел…
Горянова отказывалась воспринимать происходящее, но сердце билось, с невероятной скоростью отбивая ритм, и горячие губы туманили разум:
— А я очень резкая.
— Хорошо…
И снова горячее касание рта.
— Я…. я матом ругаюсь, как сапожник…
— У меня все кругом матом ругаются, судьба, видно, такая…
И горячие ладони обожгли холодную кожу спины под курткой, притягивая без остатка.
— Я командовать люблю…
— Я тоже…
Через секунду они целовались. Горянова дрожала, как девчонка в сильных егоровских руках. И все не верила, что это происходит с ней. Но ее целовали, как подростка, на ветру, у подъезда. И было в этом что — то очень светлое и красивое. И это безумно ей нравилось…