Глава 66

Александра шла из зала, почти ничего не видя перед собой. Поддержка Николая Станиславовича была более чем символической — он сам чувствовал себя потрясенным не менее. Еще бы! Узнать подобное о своем брате и выяснить, что у тебя есть родной племянник, который находится под судом за убийство… И кого?!

— Пойдемте, я провожу вас домой.

Александра вздрогнула и, резко развернувшись, с облегчением уткнулась лицом в грудь Ивана. Наконец-то слезы нашли выход и неостановимым потоком хлынули из глаз. Она рыдала, сминая пальцами лацканы его пиджака, враз промочив теплой соленой влагой рубашку.

— Николай, прошу тебя, позаботься о транспорте. И смотри, чтобы он был с закрытой кабиной.

— Да, да, конечно…

— Простите меня, Иван Димитриевич, — всхлипывая и заикаясь, шептала Александра. — Я оскорбила вас совершенно незаслуженно, а потом не находила решимости извиниться…

— Я не обиделся, Александра Павловна, и ждал только, когда вы позволите мне сказать вам об этом. Хотя… По правде сказать, мне было больно.

— Простите, простите меня.

— Ну, успокойтесь, не надо больше слез.

— Мне кажется, я не плакала столько даже в детстве, а уж в последние годы и совсем…

— Не пугайте меня! Вы же не собираетесь прямо сейчас излить на меня все, что вам удалось скопить за это время?! Я вымокну до нитки! — Иван с притворным ужасом округлил глаз, нежно снимая с ее щеки очередную по-детски крупную слезу.

— Простите меня, — Александра начала судорожно нащупывать в ридикюле носовой платок.

— Иван, — подошел запыхавшийся Николай, — паромобиль ждет. Александра Павловна, позвольте проводить вас.

Он предложил руку, и графиня оперлась на нее, бросив на Чемесова быстрый взгляд, значение которого он не понял. Уже устроившись на мягком стеганом сиденье, Александра улыбнулась и сказала:

— Иван Димитриевич, может быть, зайдете к нам выпить чаю?

— Не стоит. Завтра важный день. Вам нужно набраться сил, Александра Павловна. И мужества.

— Но я все равно буду метаться по дому, не находя себе покоя и все думать, думать… Пожалуйста, Иван Димитриевич.

— Тогда... Тогда давайте не поедем в этот ваш семейный склеп, уж прости меня Николай, а посетим другое место.

— Да ладно! — Орлов лишь отмахнулся. — Вези, куда знаешь!

Иван улыбнулся, сходил и назвал кучеру адрес, а после забрался на свободное место. Александра, разобравшая название улицы сквозь постукивание и сопение паровой машины за спиной, вскинула на него удивленный взгляд. Чемесов счел долгом пояснить:

— Вы ведь еще не видели их дочурку, а потом кто, кроме Родионовых, с радостью встретит незваных гостей?

— Но удобно ли это? — всполошился Орлов. — Я ведь не представлен…

— А ведь Николай Станиславович тоже может знать хозяев, не так ли господин Чемесов? — шаловливая улыбка вдруг появилась на губах Александры. — Вряд ли он ничего не слышал о том, как студент юридического факультета столичного университета Иван Чемесов, претендуя на внимание милой дамы и выпив немножко больше, чем ему следовало, побил некоего молодого и нахального студента-медика Юрия Родионова…

Иван глянул на Александру с притворным возмущением, а Николай, откинувшись на спинку сиденья, мечтательно вздохнул:

— Я даже помню, как ее звали — Агата! Она была дочерью профессора, который приехал в Империю откуда-то из-за границы, чтобы прочитать курс лекций, и мы все тогда словно рехнулись, скопом ухаживая за ней. Ты, Чемесов, не знаешь, какова ее судьба?

— Три месяца назад она родила тому самому нахальному студенту-медику третьего ребенка — девочку. И теперь мы все едем взглянуть на нее, а заодно укоротить болтливый язык папочке этого милого создания! — Иван погрозил Александре пальцем.

Она рассмеялась, чувствуя, как страх, до сих пор державший ее сердце в ледяных клещах, отпускает свою жертву…

Малышка оказалась прелестной. Александра, бережно прижимая ее к груди, не могла оторвать глаз от крохотного личика. Девочка, которую только-только покормили, заснула у нее на руках, и теперь она не решалась шелохнуться, чтобы не потревожить ее сон. Чемесов, со странным стеснением в груди смотревший на них, отвел наконец глаза и повернулся к Николаю Орлову:

— Что станешь делать после окончания процесса?

— Буду бороться за Мишу до конца. Пройду все инстанции, но добьюсь досрочного освобождения или амнистии!

— Погоди, может, обойдется без этого.

— Да… Что за ужасная история! У меня до сих пор мурашки по коже. И Михаил и Александра заслужили, чтобы теперь их жизнь пошла совсем иначе! Им довелось пережить слишком многое. Как бы ни закончился процесс, я намерен увезти Александру Павловну в свое поместье. Ей необходимо пожить в тишине и покое, окруженной заботой и теплом. На поверхности ей будет лучше, чем на этих ваших сумасшедших островах, и уж наверняка приятнее, чем в нашем «семейном склепе», как ты недавно назвал особняк. Нет, ничего не могу сказать, с того момента как в особняке появился малый народец, все стало выправляться. Дом начал оживать... И я даже обсудил кое-что с Порфирием — это староста из соседней с поместьем деревни, ты его должен помнить, Иван. — Чемесов кивнул и улыбнулся смущенно, вспоминая свои пьяные подвиги. — Так вот Порфирий обещал мне сманить на острова одного хорошего домового. Тоскует бедолага — хата уже давно пустует. А главное, он молодой еще, на смену обстановки готовый. Как раз с Порфирием сходите в тот заброшенный дом, Александра Павловна, отнесете, как положено, подарки, познакомитесь с домовым, может, и понравитесь друг другу, согласится он на острова перебраться... Ну, если вы сами, конечно, захотите возвращаться, а не предпочтете остаться на поверхности...

— Да… Так, возможно, будет лучше и мне, и Мише... когда он освободится... Если он освободится.

*** Утро следующего дня для всех них началось одинаково. С замиранием сердца они ожидали обвинительную речь прокурора.

На этот раз Горчаковин, который в деле Лафара потратил на свое заключительное выступление большую часть судебного дня, был более чем краток — ему не надо было убеждать присяжных в чем бы то ни было. Поэтому он лишь указал на тяжесть совершенного деяния и отметил в качестве смягчающего обстоятельства то, что обвиняемый сам сознался в своем преступлении:

— В связи со всем вышеизложенным предлагаю признать его виновным в совершении убийства. Приговор ваш, господа присяжные, в тех пределах обвинения, какие я установил в своей речи, несомненно будет справедлив. Вы можете признать смягчающие обстоятельства, но не оставите подсудимого без наказания, которого одинаково требуют как его совесть, заставившая юношу ввергнуть себя в руки правосудия, так и совесть общественная, представителями которой являетесь вы на суде.

Следующим выступал Зельдин:

— Господа присяжные заседатели! Я так же, как и господин прокурор, не стану злоупотреблять вашим вниманием. Вчера мною было сказано достаточно. Сегодня же я позволю себе лишь немного остановиться на высказанных обвинением подозрениях в адрес моего подзащитного, касающихся корыстных мотивов его поступка. Мне они кажутся беспочвенными, хотя бы потому, что любая корысть предполагает умысел, сопряженный с некоей подготовкой преступления. А можно ли назвать подготовленным убийство, совершенное в умопомрачении, из пистолета, который куплен только что, а его новый хозяин даже не подумал удостовериться, заряжен ли он? Опять же, следуя преступной логике, если убийство совершено по умыслу, из корыстных убеждений, что должен был подумать преступник, услышав, что человек, которого он собирается убить, приходится ему родным отцом? Замечу, если он решил убить заранее, то мыслит он четко и вполне логично, а не впадает в шок и, значит, способен быстро просчитать собственную выгоду. Сразу становится ясно, что после полученного знания убийство теряет какой-либо смысл. Наоборот, наследодатель, наверняка, уже распорядившийся своими деньгами и уж точно не в пользу описанного мною алчного убийцы, нужен ему живым, чтобы попытаться убедить его изменить свое завещание! Что же происходит на самом деле? Граф Орлов, который мог бы озолотить своего единственного сына, будь тот тем расчетливым типом, образ коего мы пытались представить себе только что, падает с простреленной грудью! Чистая случайность, что пистолет оказался заряжен и все-таки выстрелил! Чистая случайность, что Павел Румянцев — страстный охотник и житель поверхности, учил своего сына стрелять, а он оказался столь же увлечен этими уроками, как и любимый отец, и со временем стал блестящим стрелком. Настолько, что даже потрясение не помешало ему попасть негодяю прямо в сердце, хотя позиция его была более чем неудачной — на цыпочках у полузакрытой шторой форточки, в двух шагах от улицы, по которой, несмотря на поздний час, еще ходили люди… Но оставим все эти досужие рассуждения. Теперь я хочу задать несколько вопросов, которые обращал сначала к самому себе, а теперь предлагаю вам, уважаемые господа присяжные заседатели. Ответив на них, вы ответите и на главный вопрос. Нет, речь не пойдет о вине или невиновности юного Михаила Румянцева перед высшим, небесным судом. Это не моя юрисдикция.

Зельдин развел руками. Послышались сдержанные смешки. Адвокат бросил в зал быстрый пронзительный взгляд и вновь обернулся к присяжным:

— Я прошу каждого из вас ответить лишь: виновен ли Михаил Румянцев перед обществом, от имени которого мы и призваны осудить или оправдать его? И, если виновен, то каким должно быть наказание? Прошу вас, взгляните на него и ответьте себе — опасен ли он для каждого из нас? Приняв предложенную господином прокурором форму обвинения, мы приговорим этого мальчика к заключению в крепость на тюремном острове или же к каторжным работам на поверхности… Тем самым подтвердив, что он опасен, и нам, чтобы оберечь себя, следует изолировать Михаила Румянцева от «нормальных», не опасных людей. Например, таких, каким был покойный граф Василий Станиславович Орлов. О! Этот господин был образцовым членом общества, его никто и никогда и не подумал бы отдать под суд. Осудили бы его за изнасилование, если бы Ирина Румянцева решилась открыться? Я не уверен в этом! Зато тот факт, что имя этой женщины было бы навсегда опозорено, у меня не вызывает никаких сомнений. Как говорят в таких случаях? Он обесчестил ее. Ее! Не потерял свою честь, совершив отвратительный животный поступок! Нет! Априори чести лишается женщина. И посмотрите, что мы имеем в результате. Вместо того, чтобы испытывать праведное и совершенно обоснованное презрение к негодяю, его вдова сгорает от стыда, что кто-то узнает о том, как он изнасиловал ее мать, а потом много лет мучил и избивал ее и, как выясняется теперь, собственного сына. Что скажет молва? Бил — значит, было за что! Кто станет вмешиваться во внутрисемейные дела? Кто посмеет посягнуть на святое — одобренную вековой традицией всевластность мужа, старшего в семье мужчины?! Но, похоже, я отвлекся… Итак, необходимо ли нам изолировать Мишу Румянцева? Поднимется ли когда-нибудь его рука для нового убийства? Тюрьма ему нужна или же доброта, чувство безопасности, покой, нормальная семья, любовь? Виновен ли мальчик в том, что его собственный отец, которого он упорно и с отвращением отказывается принять до такой степени, что не так давно всерьез собирался перерезать себе вены, оказался, да простится мне резкость выражений, редкостной дрянью?

Александра почувствовала дурноту и с ужасом взглянула на брата, который тут же отвел глаза в сторону.

— Отцы говорят про своих сыновей — плоть от плоти, кровь от крови моей. Так вот юноша стремился выпустить из себя эту кровь, чтобы избавиться от «кровной» связи со своим ненавистным мучителем. Да, Михаил Румянцев виноват, но можем ли мы осудить его? В юридических кругах ходит анекдот, многим известный. Суть его в том, что адвокат в заключительной речи оправдывает подзащитного, ссылаясь на то, что убитый де сам был виновен в том, что его убили. Так вот что вам теперь скажу я: мне не смешно! Зельдин опустился на свое место и демонстративно сложил в стопку тома дела, тем самым демонстрируя, что для него оно закончено.

— Спасибо, мэтр, — после некоторой паузы произнес коронный судья. — Господин Румянцев, теперь я предоставляю возможность выступить вам.

Миша неловко встал, постоял, не смея оторвать глаза от пола, потом быстро обвел зал взглядом, исполненным такого отчаяния и страха, что от него становилось физически больно, и произнес:

— Я готов ко всему, что вы решите в отношении меня. Простите, но я не могу… Сказал и рухнул обратно на скамью.

— Вы закончили, господин Румянцев?

Миша в ответ лишь затряс головой.

— Что ж, господа присяжные заседатели! Вручая вашему старшине опросный лист, я обязан по закону изложить вам, во-первых, существенные обстоятельства дела, подлежащего вашему рассмотрению, во-вторых, законы, относящиеся к определению свойства того преступления, в котором обвиняется подсудимый, и, наконец, в-третьих, общие юридические основания к суждению о силе смягчающих обстоятельств, могущих повлиять на принятие вами решения. Сущность настоящего дела состоит в следующем… Плужников принялся кратко и четко излагать то, что произошло в ночь убийства, а затем и последующие события, которые выявило следствие. Это заняло достаточно времени, чтобы Миша немного пришел в себя и поднял голову, послав Александре взгляд, который и ободрял, и извинялся одновременно. Она лишь качнула головой в отчаянии, и тут же была вынуждена отвлечься — Николай Орлов тронул ее за руку, привлекая внимание. Оказалось, что коронный судья завершил свою речь и поднялся с кресла: — Господа присяжные заседатели! Все сказанное мной не должно иметь в ваших глазах характера непреложных положений, это не более как предостережение от увлечения к обвинению подсудимого или к оправданию его по чувствам снисхождения. Приговор вы должны вынести по внутреннему убеждению, основанному на всестороннем обсуждении дела. Готовы ли вы теперь удалиться, чтобы вынести свой вердикт? — Да, мы готовы, господин коронный судья, — торжественно возвестил Петр Борисович Докукин — старшина, по обычаю избранный присяжными в самом начале процесса.

— В таком случае идите, и пусть ваше решение будет справедливым и продуманным.

— Сколько придется ждать? — спросила Александра, робко коснувшись руки Ивана, который на этот раз тоже занял место рядом с ней.

— Это зависит от того, насколько совпадут мнения всех двенадцати присяжных, Александра Павловна — вынесение вердикта может занять как часы, так и минуты. Мы можем выйти в коридор и немного погулять там…

— Нет, лучше я посижу здесь… Иван Димитриевич! Он думал о самоубийстве, а я и не подозревала! Хорошая же я сестра!

— Хвала небесам, он не решился. Я уверен, что теперь, справившись с этим, он уже не вернется к подобным мыслям. Мише пора взрослеть! Трудно мальчику стать мужчиной, если вместо положительного примера отца он ежедневно видит и чувствует на собственной шкуре безумные выходки садиста и насильника! — Чемесов стиснул кулаки.

— Я, должно быть, отвратительна вам…

— Почему?!

— Потому что отвратительна сама себе. Каждый раз оказываясь рядом с Василием, я чувствовала, что он замарывает меня! Экономка всегда удивлялась, почему в доме так быстро кончается мыло… — Александра невесело усмехнулась.

— Вы не можете нести ответственность за него! И не смейте, слышите, не смейте думать, что…

— Встать, суд идет!

Александра вздрогнула. Иван сжал ее холодную ладонь и помог подняться со скамьи. Судьи, а потом и присяжные один за другим проследовали на свои места.

— Они вернулись очень быстро! — тревожно прошептала Александра. — Что это может означать, Иван Димитриевич?!

— Сейчас мы это узнаем, Александра Павловна. Будьте мужественной.

— Господин Докукин… — коронный судья откашлялся. — Господин Докукин, пришли ли присяжные заседатели к единому мнению по делу об убийстве графа Василия Орлова?

— Да, Ваша честь.

— Вы готовы огласить свой вердикт?

— Да, Ваша честь.

— В таком случае прошу ответить на вопросы, которые суд определил вам в опросном листе. Виновен ли Михаил Румянцев в предумышленном убийстве мужа своей сестры и своего отца графа Василия Станиславовича Орлова, отягченном корыстной целью?

— Нет, Ваша честь.

— Виновен ли этот человек в совершении предумышленного убийства без отягчающих это деяние корыстных умыслов?

— Нет, Ваша честь.

— Виновен ли подсудимый в непредумышленном убийстве графа Орлова?

— Нет, Ваша честь.

Александра покачнулась и тут же почувствовала, как рука Чемесова обвилась вокруг ее талии, поддерживая и оберегая.

— Господин Докукин, суд просит обосновать принятое вами решение.

— Присяжные заседатели единогласно пришли к заключению, что господин Румянцев не может нести ответственность за преступление, совершенное им в состоянии умоисступления, вызванного тяжелой душевной травмой, полученной им в результате раскрытия тайны своего рождения и страха за жизнь собственной сестры.

— Благодарю вас, господин Докукин. Итак, господа, в результате судебного разбирательства, проведенного при участии присяжных заседателей, Имперский окружной суд признает Михаила Павловича Румянцева невиновным в совершении убийства графа Василия Орлова и постановляет освободить его из-под стражи здесь, в зале суда. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит!