Ремарка: опасная, но нужная

'Осень, в небе жгут корабли,

Осень, мне бы прочь от земли.

Там, где в море тонет печаль,

Осень, тёмная даль.

Тает стаей город во мгле,

Осень, что я знал о тебе.

Сколько будет рваться листва,

Осень вечно права…'

Ю. Шевчук «Что такое осень»

Несмотря на то что в настоящее время не все в жизни Альфреда Александровича Парланда было прекрасно и удивительно, а некоторые синяки пришлось, кстати, замазывать и обезболивающего все же выпить, прибыл он с традиционным родственным визитом в приподнятом настроении.

Расцеловал в прихожей любимую бабушку, восхитился ее цветущим видом и прической, как внимательный и заботливый внук, презентовал букет белых хризантем и коробку марципана ручной работы. Был от души обласкан самой важной в жизни женщиной и, как обычно, приглашен к столу.

Да и вообще, в этот раз визит к драгоценной Мими начался с приятных новостей. Устроившись в столовой за чаем, Альфред Александрович улыбнулся своей любимой бабушке очень довольно:

— Представляешь, какая радость. Внезапно эта дрянь в больницу загремела. А тут как раз Ивченко из отпуска явился, да чистку на кафедре своей устроил. Там такой шум поднялся. Вот выйдет эта тварь из клиники, а её отовсюду попёрли. Надо только подсуетиться сейчас, чтобы она меня Борису Павловичу порекомендовала.

Мария Фёдоровна, разливая чай, неодобрительно поджала губы:

— Лучше бы ей оттуда не выходить.

— Ну, никто точно не знает: насколько она туда отправилась, — внук, принимая изящную фарфоровую чашечку, благодарно поцеловал сухую морщинистую щеку. — Предварительно, ходят слухи, что на неделю, может, на две. О том, что там с ней случилось, болтают, естественно, разное. Мне-то она про эндокринолога говорила…

— Нет, милый мой, речь идет о другом. Хорошо бы, чтобы она оттуда никогда не вышла, — Мария Федоровна посмотрела на единственного своего бесценного родственника очень выразительно.

Альфред полыхнул очами, что чрезвычайно редко позволял себе при любимой бабушке:

— О, Мими, так не пойдет. Она должна страдать. Сильно. По-настоящему. Долго! А сейчас она ещё недостаточно заплатила за эти годы, что я вынужден был виться вокруг нее, терпеть все идиотские прогулки и разговоры, стараться быть милым, постоянно ей улыбаться. Нет, моя дорогая, эта чертова дрянь должна сполна заплатить за все наши нервы.

— Я услышала тебя, мой хороший. Черт с ней, с этой ведьмой. Расскажи лучше, как ваши дела с Агнесс? Да и что нового по поводу сам-знаешь-кого?

«Любимый цыплёночек» Марии Фёдоровны поморщился:

— Несса задолбала уже своими положительными заключениями врачей о её полном физическом здоровье. Результата всё равно, как не было, так и нет. Пацана от той деревни я нашел, но она отдавать его не желает. И договариваться тоже. А ещё вьётся там вокруг неё этот проклятый Ноннин ублюдок. Нашел же ее как-то, гад. А дура Люба уши развесила, конечно.

— Феденька, милый, сына твоего надо непременно забирать. Если с этой дурочкой не договориться, то есть же кто-то из авторитетных людей, кого она послушает? — Мими внимательно посмотрела на помрачневшего внука.

— Да, есть там вариант, — хмыкнул Альфред. — Спасибо, дорогая. Завтра съезжу в «Герцена», в библиотеку. Пообщаюсь.

С удовольствием вновь наполнив чаем чашки, Мария Федоровна протянула внуку конфету и улыбнулась:

— Вот ладненько, а мне Агнессу с утра привози. Мы с ней кофейку попьем, поболтаем о женском.

Золотистая макушка покорно склонилась:

— Как скажешь, моя хорошая. Никогда от нее не было никакого толку, кроме отцовских денег. И вот скажу откровенно, даже Архангельская деревенская Люба была лучше образована, воспитана и с головой больше дружила.

Выпив залпом целую чашку, Альфред криво ухмыльнулся:

— У моей бессмысленной куклы-жены, такое впечатление, что в голове только тряпки, подружки, покупки, фитнес и рестораны.

— Зато, мой хороший, у неё очень состоятельный отец, который мечтает, как его внуки будут носить звучную фамилию. А он, проезжая мимо «Спаса-на-Крови [1]», с гордым видом будет тыкать всем: мол, это его родственник построил, — бабушка привычным утешающим жестом погладила внука по запястью и чуть сжала кисть, успокаивая.

Собиравшийся вновь рыкнуть, Альфред, встряхнул головой, поцеловал сухонькую ручку и выдохнул:

— Я все понимаю, Мими, моя дорогая, но бесит меня эта тупая курица, ты не представляешь как.

Отставив в сторону чайную пару и заварник, Мария Федоровна сжала ладонь внука обеими руками.

— Феденька! Привези её ко мне завтра, я с ней поговорю. И не тревожься так: вот родит Агнесс тебе официального наследника, а там уже придумаем, куда её деть, — старушка улыбнулась, но в глазах её на мгновение блеснуло нечто жуткое: злое и жестокое.

— Хорошо, — поцеловав бабушку в щеку, согласился Альфред, — как скажешь. Утром ее к тебе привезу, а сам поеду в «Герцена». Разведаю, как надавить на Любу, а если не сложится, тогда просто сразу в сад метнусь и заберу пацана.

Когда любимый Феденька попрощался и уехал к себе, Мария Фёдоровна, тяжело вздыхая, поднялась с кресла, добралась до своего рабочего секретера и с трудом извлекла из его недр маленькую резную шкатулку. А когда из потертого деревянного ящичка на свет был извлечен старый массивный перстень вместе с небольшим флаконом, на лице бесценной Мими расцвела полная торжества ухмылка:

— Мой цыплёнок слишком добр. Эта тварь давным-давно должна была сдохнуть.

Мария Фёдоровна раскрыла подложку перстня, протерла внутренности украшения белым платочком с монограммой и накапала в потайное отделение немного прозрачной жидкости из флакона. После этого привела семейную реликвию в прежний вид и состояние.

Убрав пузырёк обратно в шкатулку, а древний ларец — в секретер, милейшая бабушка — божий одуванчик водрузила на указательный палец перстень с секретом и, довольно глядя в старое потускневшее зеркало, добавила:

— И эта бессмысленная кукла его, Агнесс, хоть где-то пригодится.

[1] Храм Воскресения Христова на крови́ (храм Спа́с на крови́) — православный храм-памятник в Санкт-Петербурге, сооружённый на месте, где 1 марта 1881 года в результате покушения был смертельно ранен император Александр II