Глава 5 · По тонкому льду

Я растерялась. Реверанс реверансом, а дальше-то что? Я институтов благородных девиц не заканчивала, а Катина память, как назло, молчала.

Просто отвернуться и уйти? Как-то невежливо.

Марфа что-то тихонько зашипела, но я не разобрала её слов, продолжая разглядывать красавца, который словно сошёл с обложки французского журнала.

Правильные черты лица, высокие скулы, короткая ухоженная борода. Никогда мне не нравились мужчины с бородой. Непонятно только почему…

— Екатерина Павловна? — произнёс Корсаков, нарушая неловкое молчание.

Не отрывая от меня взгляда, он провёл рукой по тёмным волосам, стряхивая снежинки.

Голос у него был низкий, с бархатными нотками — полная гармония с внешностью. Лет тридцать — тридцать пять, не больше. Моложе меня. Тьфу ты… Как это моложе? Мне же двадцать теперь.

— Алексей Дмитриевич?

Да, я его помнила. Туманно, но помнила. Может, к отцу приезжал, может у дяди при мне бывал.

— Рад видеть вас в добром здравии, — спокойно продолжил гость. — Дмитрий Александрович говорил, что вы нездоровы.

— Теперь всё в порядке, — ответила я.

Идиотская ситуация. Осталось только завести светский разговор о погоде. Будь я дома, то есть в своём времени, я бы нашлась что сказать, а тут как по минному полю.

И снова выручил Корсаков.

— Дмитрий Александрович обещался быть к этому времени.

— Они в присутствие изволили уехать. — Тимофей встрепенулся, к моему великому облегчению.

Я ещё раз присела в реверансе и позволила Марфе утянуть меня вверх по лестнице.

— Знаю, виделись уже, условились, что он подъедет к полудню, — пояснил Корсаков. — Я подожду.

— Позвольте проводить вас в гостиную? Вашу шубу?

Сколько же тут церемоний и обязательных расшаркиваний.

Мы с Марфой уже поднялись на второй этаж, когда внизу снова звякнул колокольчик. Я остановилась на верхней площадке и прижала руку к груди, имитируя тяжёлое дыхание. Некоторую слабость я всё ещё чувствовала, но не настолько, чтобы два лестничных пролёта меня доконали. На самом деле я просто навострила уши. В моей ситуации любая информация была нелишней.

— Алексей Дмитриевич, простите, колесо у извозчика отлетело, — прозвучал знакомый мужской голос. — Чудом не перевернулись. Пока другого поймал…

А вот и дядя, которого я до сих пор ни разу не видела. Интересно работала Катина память. У меня была уверенность, что, когда я его увижу, сразу узнаю, но представить, как именно он выглядит, не могла. Наверное, у попадания есть свои законы. Что-то остаётся на уровне реакций оригинального мозга, но необходимо подкрепление новым опытом.

— Нестрашно, я сам только что приехал.

— Пройдёмте сразу в кабинет. Тимофей, прими. И вели подать чай и всё, что к нему положено.

В кабинет? У меня мороз по коже пробежал. Вовремя мы оттуда ушли. А если бы дядя и этот Корсаков застали меня там, роющейся в бумагах? Не то чтобы я не нашлась что сказать, но всегда лучше нападать, чем оправдываться. Для нападения аргументов у меня по-прежнему было ничтожно мало.

— Пойдёмте, Катерина Павловна, — напомнила о себе няня. — Вам пора обедать. Совсем сил нет, вон на второй этаж поднялись и уже запыхались.

— Пойдём, нянюшка, — послушно откликнулась я и едва не споткнулась на первом же шаге.

Снизу донёсся удаляющийся голос Корсакова.

— Кстати, увидел мельком вашу племянницу. Подросла Екатерина Павловна. Заодно обсудим и дела по её опеке. Есть у меня вопросы…

Хлопнула дверь кабинета, отсекая меня от источника информации.

Ёшкин же кот… Я ускорилась и буквально влетела в свою спальню. Конечно же, я понимала, что прошлой ночью подслушать разговор получилось только потому, что спальня моих новых родственников находилась рядом с моей и соприкасалась с той же печной трубой. Кабинет был на другом этаже и даже не подо мной, а под соседней комнатой. Но вдруг…

«Вдруг» не случилось. Марфа налила мне аперитив, то есть лекарство под названием «мадера», и вышла, а я принялась обследовать комнату — глухо.

Что, если пробраться в соседнюю комнату? Вдруг там такая же коммуникация через трубу? Но сначала… Сначала я забралась на подоконник и уже отработанным жестом выплеснула мадеру через узкую форточку. Этот метод я освоила на второй день, пожалев несчастную герань.

Соседняя комната оказалась не заперта. Видимо, она предназначалась для гостей. В ней было всё для жизни, как и в моей спальне, только мебель закрыта чехлами.

Трубы, идущей с первого этажа тут, увы, не было. В углу стояла небольшая печь в бело-синих изразцах. Кажется, такие назывались голландскими. Нарядная, аккуратная — и совершенно бесполезная для моих целей.

На всякий случай я прошлась по комнате, прислушиваясь, но меня ожидало разочарование.

Вздохнув, я вернулась к себе.

История переставала быть похожей на придуманную. Будь моя воля, я бы непременно позволила своей героине узнать ещё что-нибудь важное.

Вскоре появилась Марфа Григорьевна в сопровождении кухонной девушки с подносом, заставленным тарелками.

На этот раз мне принесли полный обед, решив, видимо, что пора откармливать.

Точно.

— Постарайтесь съесть всё, Катерина Павловна, — строго посмотрела на меня няня.

Я принюхалась. Даже если бы у меня не было аппетита, он бы появился сейчас.

Щи из кислой капусты, кусок варёной говядины с гречневой кашей, щедро сдобренной сливочным маслом, хлеб и клюквенный кисель.

Всё простое, без затей — явно не парадный стол, а то, что готовилось повседневно для домашних. Но мне и не требовалось разносолов. Я вообще в еде неприхотлива, а после почти трёх дней на бульонах и жидкой каше это казалось пиром.

К тому же сама мысль о том, что все продукты натуральные, без антибиотиков и ГМО, уже радовала. Всё-таки в этом пока ещё малотехнологичном мире было и хорошее.

Я съела почти всё.

Марфа наблюдала, как я ем, с видом человека, жизнь которого с каждой проглоченной мной ложкой обретала смысл.

— Больше не могу, — вздохнула я, с сожалением глядя на треть не влезшей в меня гречневой каши. — Желудок сжался за время болезни.

На лице Марфы появилось слегка озадаченное выражение.

— Мудрёно вы стали говорить, барышня.

Что-то я совсем страх потеряла. Марфа при Кате была неотлучно. Знает её как облупленную. Если она меня раскусит…

— В пансионе так говорили, — осторожно сказала я. — Вспомнилось.

Марфа Григорьевна покачала головой.

— Надо бы вам, Катерина Павловна, в церковь сходить: на причастие да на исповедь.

А вот это тревожный звоночек.

— Сходим, нянюшка, — откликнулась я, демонстрируя готовность. — Когда лучше это сделать? Может, завтра?

Лицо няни смягчилось.

— Надо бы Григория Ивановича спросить. Он сегодня прийти должен. Только слабенькая вы очень.

— А мы потихоньку пойдём, — с воодушевлением предложила я, отдыхать будем по дороге. Устала я взаперти сидеть.

— Если доктор разрешит, — задумчиво протянула Марфа Григорьевна, — то, может, Варвара Петровна не будет возражать против извозчика. Или сама с вами съездит.

Вот этого мне не надо. У меня уже появилась идея, что неплохо было бы на обратном пути из церкви завернуть в «Светопись», чтобы познакомиться с Карлом Генриховичем. С Варварой Петровной этого не получится. Но спорить я не стала.

— Да, конечно, а теперь, нянюшка, принеси мне бумагу… — Я чуть не ляпнула «и ручку». — … и всё для письма.

— Зачем это вам? — встревожилась Марфа Григорьевна.

— Надо подумать, как быть с батюшкиной «Светописью». Зря я, пока он жив был, делами не интересовалась, сейчас надо навёрстывать.

— Да разве это женское дело?

— А чьё? Сама говоришь, что дядюшка не очень «Светописью» интересовался, и по документам это видно. Через девятнадцать дней купец придёт деньги за аренду спрашивать. А где их взять? Нужно хотя бы попробовать разобраться во всём этом.

Марфа часто закивала.

— Сейчас принесу, только вам бы поспать после обеда. Дневной сон хорошо девичье тело округляет, а то у вас сейчас кожа да кости. Прилегли бы вы.

— Прилягу обязательно, только чуть позже.

Однако едва Марфа вышла, недавний сытный обед намекнул, что я неправа.

В конце концов, ждать Марфу можно и лёжа. Это была явная попытка обмануть саму себя. Едва голова коснулась подушки, я уплыла в сон.

Разбудил меня голос Марфы Григорьевны.

— Что ж вы, Катерина Павловна, меня не дождались? — торопливо проговорила она. — Как есть в одежде легли. Я вас, конечно, не стала тревожить, но сейчас Григорий Иванович пришли. С Варварой Петровной внизу разговаривают. Вам бы раздеться и прилечь. Давайте я корсет вам распущу.

После дневного сна я всегда соображала хуже, чем после ночного. Но сейчас пришлось быстро включаться.

— Ни в коем случае, — возразила я, спуская ноги с кровати. — Я уже выздоровела. Слабости почти нет. Мы ведь договорились завтра в церковь сходить. А если я лежать буду, то кто ж меня выпишет?

— Как так «выпишет»? — не поняла Марфа.

М-да, ещё бы про больничный лист спросонок упомянула.

— Выпишет новые лекарства и велит дома лежать, — поправилась я.

Я села на кровати и оглядела себя.

Домашнее платье на то и домашнее, чтобы и присесть, и прилечь можно было, не помяв. Я разгладила ткань на бёдрах и на животе.

— Давно я уснула?

— Давно. К чаю время. Варвара Петровна уже велела самовар ставить. Доктор уйдёт, подам вам.

Время к чаю… Полдник, что ли? Я посмотрела на окно. Шторы были задёрнуты, но неплотно. Полной темноты ещё не было, но и яркость дня уже ушла. Дело к весне. Могло быть и шесть вечера, и полседьмого, вряд ли больше. Плохо, что в комнате не только зеркала, но и часов нет. У меня, человека двадцать первого века, едва я задумывалась о времени, рука дёргалась в поисках смартфона.

Как они здесь встречи назначают? Хотя у доктора же часы есть. Это мне, барышне, не положено.

Я перебралась в кресло.

Пока Марфа Григорьевна приводила в порядок постель, я успела заметить, что моё распоряжение она уже выполнила. На столе стояла чернильница, лежали два листа бумаги и ручка с пером. Тут же, на округлом пузике, стояло пресс-папье — эту штуковину я до сих пор видела только на картинках.

Ещё одна проверка на прочность. Живя в век высоких технологий, я и шариковой ручкой уже забыла, как писать. Вся деятельность — на компе. Ручкой или маркером только схемы порой чертила. Это ж как я буду выглядеть, когда клякс на бумаге насажаю? Придётся экспериментировать в одиночестве, чтобы не попасться. Только для тренировок двух листов бумаги явно не хватит.

— Катерина Павловна, — окликнула Марфа, — растрепались вы. Позвольте, я вас хоть немного в порядок приведу.

— Приведи, только убери с видного места бумагу и всё прочее.

Марфа поняла меня с полуслова.

Спрятала улики моей будущей деятельности в ящик комода и подступила ко мне со щёткой в руках.

Она только успела пригладить мои волосы и отойти в сторону, как дверь открылась.

Вошла Варвара Петровна, окинула меня взглядом и удовлетворённо кивнула.

— Проходите, Григорий Иванович, — позвала она.

Доктор прошёл в комнату с той же неторопливой деловитостью, что и в прошлый раз. Саквояж поставил на край стола и оглядел меня оценивающим взглядом.

— Ну-с, Катерина Павловна. Как мы себя чувствуем?

— Значительно лучше, Григорий Иванович. Всё, что вы велели, делала.

— Это хорошо. — Доктор приложил ладонь к моему лбу, затем подвинул стул поближе ко мне, сел и завладел моим запястьем. Щёлкнула крышка часов. Воцарилась минутная тишина. — Пульс ровный.

Спрятав часы во внутренний карман, он повернулся к тётке.

— Могу с уверенностью заявить, что горячка отступила, но следует помнить… — Он строго посмотрел на меня. — Организм ещё слаб после недавнего недуга, поэтому сейчас стоит избегать суеты. Продолжайте принимать хинную настойку, пока не закончится, и валериановые капли. Покой и послушание. Да-с. Молодым девицам свойственно после болезни активничать, рассуждать, считать себя умнее родственников. А это, Катерина Павловна, вреднее любой лихорадки. Родные знают, что вам потребно. На то они и родные.

Я покосилась на Варвару Петровну. Тётушка стояла с благостным лицом и кивала в такт каждому слову доктора.

Хм… Кажется, я знаю, почему они не сразу поднялись ко мне. Варвара Петровна использовала все возможности, чтобы внушить мне основы правильного поведения, в данный момент устами доктора.

— Понимаю, Григорий Иванович, — ответила я, не уточняя, что именно я понимаю, и тут же перешла к интересующему меня вопросу: — Мне бы хотелось завтра в церковь сходить на причастие и на исповедь. Поблагодарить за своё выздоровление.

Я возвела глаза к потолку.

— Правильная мысль, — одобрил доктор. — Только слабы вы ещё, Катерина Павловна. Варвара Петровна, вы бы съездили завтра с племянницей в церковь.

— Завтра никак, но могу с ней Марфу отправить.

Я чуть не подпрыгнула от радости. Хоть что-то складывалось в мою пользу. На обратном пути обязательно в фотоателье заеду. А от него сюда и пешком можно. Катина выборочная память подсказывала мне, что расстояние между домом и ателье — всего в пару кварталов.

— Только извозчика наймите, — позаботился доктор.

— Разумеется. — Варвара Петровна недовольно поджала губы.

Мысль о дополнительных расходах на меня ей явно была не по душе. Что ж поделаешь. Мне тоже не всё нравится, но я же молчу и только киваю, как китайский болванчик.

Далеко внизу звякнул колокольчик. Варвара Петровна повернула голову, прислушиваясь. И вскоре под дверью раздался голос Тимофея:

— Барыня, мадам Вернье пожаловали.

— Простите, Григорий Иванович, я отойду на минуту.

Варвара Петровна поспешно вышла. Шаги затихли на лестнице.

Доктор взялся за саквояж. Я смотрела на него и некоторое время взвешивала, стоит говорить или нет.

— Григорий Иванович, — начала я, всем своим видом демонстрируя смущение. — Нежелание дворянки выходить замуж за купца — это признак нервического расстройства?

Он поднял голову и напрягся.

Я пару раз хлопнула ресницами, изображая наивность.

— Что вы сказали?

— Тётушка намеревается выдать меня за купца. А я думаю, мои покойные родители этого не одобрили бы.

Молчание. Недолгое, но плотное.

— Мезальянс… — прозвучало это так, словно доктор ставил диагноз. — Дворянку за купца? — И после паузы: — От Варвары Петровны я об этом не слышал. Как я понимаю, вы с этим не согласны?

Я отрицательно мотнула головой.

Григорий Иванович выпрямился. Добродушный Айболит куда-то подевался. Передо мной стоял совсем другой человек. Жёсткий, принципиальный.

— Без вашего согласия, Катерина Павловна, невозможно, — отрезал он. — Это закон. Если оказывают давление — обращайтесь в дворянскую опеку. Предводитель дворянства следит за правами сословия. Это его прямая обязанность.

— Корсаков Алексей Дмитриевич? — уточнила я.

— Он самый. Его сиятельство строг в таких вопросах.

Строг? Сиятельство? У того мужчины, что три часа назад стоял в нашей прихожей, ещё и титул? Не зря Варвара Петровна сети на него пытается расставить.

Мне вспомнился небрежный жест, которым Корсаков стряхнул снег с волос. Надо сказать, думала я в тот момент только о том, что этот тип в наше время неплохо заработал бы на своей внешности.

Ну я и не знала до слов доктора, что моя судьба может зависеть от этого красивого мужчины. А если б знала?

Что, если я упустила шанс, который сам пришёл мне в руки?

Хотя… Как это могло выглядеть? Ну завела бы я разговор о том, что меня принуждают к браку. При Тимофее, который доложил бы дяде, при Марфе, которая поставила бы мне на вид несанкционированное общение с мужчиной.

А потом влетел бы и задержавшийся дядя…

Нет. Такие вещи на бегу не говорят. Да и кто знает, на чью сторону встанет этот «строгий человек».

По двадцать первому веку мне отлично известно, как легко должностные лица смотрят сквозь пальцы на вопиющие нарушения, если им так выгодно.

— Я сам сообщу кому следует, — произнёс доктор.

Я посмотрела на него с удивлением. Он перехватил мой взгляд.

— Одно дело — нервы, — сказал он сухо. — И совсем другое — честь дворянского имени.

Вот уж от кого не ждала помощи.