Глава 9

— Рассказывайте, что случилось, — попросила я молодую мамочку, укладывая младенца на пеленальный столик в смотровой номер два, чтобы приступить к осмотру.

— Лежала… — пролепетала девушка, голосом близким к паническому “спасите-помогите!”, — а потом за одеялко пальчиками вот так схватилась и… одеялко нам тетка подарила, от сглаза… а мама говорит, что это колики… и вообще, я сразу знала, что ничего из этой затеи не выйдет! Я ужасная, безответственная, какая из меня ма-а-ать….

И она разрыдалась от усталости, страха за жизнь малыша и опустошающего чувства своей полной неготовности к появлению крохи.

Яз метнулся в коридор, немного там погремел посудой и вернулся в смотровую со стаканом воды, от которого так разило оставленным теть Мурой успокоительным, что я всерьез забеспокоилась насчет дозировки.

— Пейте маленькими глотками, — велела я, быстро выпутывая ребенка из вороха пеленок и одежд.

Самое главное в работе с паникующими родителями — сохранять спокойствие, ибо без него нет ну никаких шансов понять, что там у них в семействе стряслось.

Как сейчас помню, еще во времена моей учебы в ординатуре, в отделение ворвался молодой отец с криком “Она умирает!” и полугодовалым ребенком на руках. Выяснилось, что у малышки просто началась икота, но воображение новоиспеченного родителя нарисовало ему такой жути жуткой, что бедолага хлопнулся в обморок от облегчения, когда ему озвучили точный диагноз.

— Как зовут вашу детку?

— Зои, — всхлипнула мать. — Зои Мельник.

Новорожденная приоткрыла глаза, одарила этот мир негодующим взглядом, дернула кулачками и… предпочла поспать еще подольше. Я же осмотрела кожу и слизистые, родничок, провела пальпацию животика, проверила мышечный тонус, и все это не прекращая задавать уточняющие вопросы.

— Сколько ей?

— Три недели, — всхлипнула начинающая карьеру матери еще совсем зеленая и неопытная девчонка.

— Что беспокоит? — уточнила я, прислушиваясь к сердцебиению и работе легких Зои.

— У-утром она вся посинела от холода, — выдавила из себя девушка, постепенно успокаиваясь. — П-плакала и плакала несколько часов и все никак не могла согреться, а с-сейчас у нее тридцать пять.

— С девочкой все в порядке, — заверила я, сверяясь с показателем на градуснике. — Для ледяных демонов это нормальная температура тела. Вот почему Зои капризничала, ей просто было жарко.

Девушку перестало потряхивать и колбасить. Она подняла на меня огромные от шока глазища и тупо переспросила:

— Демона?

Я не менее удивленно посмотрела на молодую мать.

— Вы что же… не в курсе, что ваша дочка полукровка?

— Не-не-нет, — с трудом выдавила мамочка, залпом опрокинула в себя оставшееся в стакане успокоительное и подытожила:

— Муж будет в ярости.

Госпожа Мельник вернула Язу пустой стакан. Подскочила к пеленальному столику, схватила малышку вместе с ворохом пеленок и одежд и помчалась к дверям.

— Подождите, — я честно попыталась остановить запаниковавшую девушку, — если вы боитесь возвращаться домой, то можете переночевать наверху, в одной из палат, а утром на свежую голову…

— Нет, все хорошо, — отмахнулась та, желая оказаться от этого места, как можно дальше, но я с ослиным упрямство бежала следом.

— Вы хотя бы знаете, как ухаживать за такими малышами?

— В храме подскажут! — огрызнулась молодая, но уже агрессивная мамаша.

— А отца? Вы знаете, кто отец этой малышки?

Девушка рявкнула нечто неразборчивое и, по всей видимости, далекое от цензуры, но я решительно пропустила весь ее посыл мимо ушек. Забежала вперед и встала у входной двери, перегородив выход.

— Госпожа Мельник, я не лезу в вашу личную жизнь, просто хочу, чтобы вы знали: ледяные демоны обожают детей и с огромным желанием заботятся о них. Свяжитесь с отцом Зои, и, кем бы он ни был, демон обеспечит свое дитя всем нужным, включая помощь и защиту.

Девушка сверкнула на меня глазами, перехватила малышку, отчего та проснулась и закапризничала.

— Уйдите! — процедила госпожа Мельник с таким видом, словно в случае отказа готова была промаршировать туда-сюда по моему бренному телу.

Не став спорить, я сделала шаг в сторону и дала ей пройти.

В конце концов, это не мое дело…

Через полчаса после молодой матери в больницу пожаловал импозантный мужчина. Приятный парфюм, кожаные перчатки, модные сапоги и бегающие глазки.

— А-а-а… — разочарованно протянул он, узрев на посту дежурного всю такую прекрасную меня. — А где господин Фоладо?

— Спит. Я за него, — расплылась в приветливом оскале. — Что у вас?

— Это… весьма деликатное дело, — поиграл бровями щеголь.

— Смелее, я не из говорливых, — подбодрила пациента.

А дальше мы сыграли в мои любимые больничные игры. Сперва в молчанку (ибо где это видано, чтобы столь лощеный носитель XY хромосомы признавался в собственных болячках и деликатных проблемках), затем в гляделки (ибо даже самая недалекая женская особь уже давно должна было прочитать его мысли и догадаться, как ему некомфортно сейчас). Но я делала вид, что нет, не поняла, и продолжала фонтанировать желанием приступить к своим врачебных обязательствам.

Больной не выдержал.

— А можно разбудить господина Фоладо? — заискивающе улыбнулся стиляга.

А я что? Я только за, ибо, скажем честно, любоваться на проблемный пах малознакомого мужчины в мои планы на эту ночь не входило. Да и в целом воздержалась бы от подобного зрелища. Даже если попросят. Даже за большие деньги. Даже ради спасения чьей-то будущей жизни! Спасибо, я пас.

— Норд, просыпайся, там тебя хотят, — потыкала я в пушистый бок бессовестно похрапывающего волчару.

Канис прорычал нечто непереводимое на человеческий. Потянулся во всю длину кушетки и так широко зевнул, демонстрируя зубы, словно позировал группе восторженных ортодонтов для зарисовки прикуса в анатомический атлас.

— Мать честная! Сколько ж от тебя шерсти! — возмутилась я, глядя на кушетку, сплошь в жестких черных волосках.

— Грр! — беззлобно огрызнулся Норд, схватил зубами халат и поскорее смылся в свой кабинет, чтобы в тиши и спокойствии перекинуться в двуногого.

Стащив покрывало, я вышла и стряхнула шерстяное богатство каниса на улице, после чего вернулась на свой пост и занялась документацией больницы. Мое собственное бумажное расследование сопровождалось чихами (ибо пыль), психами (ибо бардак), зато привело к промежуточному успеху.

Я вычислила год, в который все в этом суровом городе брутальных лесорубов и сильных женщин пошло по известному маршруту. И… — вот так чудеса! — случилось это аккурат в тот период, когда драконище воспрял духом после животворящего купания охамевшей мордой в сугробе. Вот тогда-то в Нортмонде и начались серьезные проблемы со здравым смыслом.

Сперва это были многочисленные отказы от госпитализации, сохранившиеся в папках. Потом категорические “нет” от родителей, не желающих, чтобы их кровиночек травили вакцинами от страшных болячек, а через полгода в истории больницы все стало окончательно хреново.

В один погожий денек большая часть медперсонала написала заявление по собственному и сделала этому месту ручкой. Может, помахали, а может, и неприличный жест показали, кто ж знает?!

Пока я с азартом полицейской ищейки рыла архивы, к Норду с “деликатным делом” прошмыгнули еще двое представителей мужского племени. И если первый, совсем еще юный мальчишка, заглянул в кабинет каниса, что-то шепотом попросил и тут же выскочил, то второй, здоровяк с суровой мордой лося, притащил огромный куль, из которого интригующе торчали четыре бараньих копыта.

— Леон, вот так встреча! — обрадовался господин Фоладо, распахивая руки не то для дружеских объятий, не то для торжественной передачи продуктового кулька.

— Норд, как же я рад видеть твою счастливую морду, — пробасил здоровяк, с такой силой опуская ладонь на плечо товарища, что у того чутка подкосились коленки. — А это что за чудесный цветочек в вашем угрюмом царстве?!

— Альтерия Браун, наш новый штатный лекарь, — с какой-то отцовской гордостью представил меня своему приятелю канис.

— А что в Нортмонде появились те, кто согласен лечиться? — с простодушной прямотой поразился здоровяк.

— Я над этим работаю, — широко-широко улыбнулась я и спровадила друзей в ординаторскую пить кофе, таскать конфеты из нычек Абеля и вспоминать былое.

Яз немного покружил в приемной и сбежал к ним. Шпионить и проникаться чисто мужской атмосферой.

В семь утра со шваброй наголо в больницу прибежала наша грозная уборщица.

— Ну? Как все прошло? — с тревогой вглядываясь в мое лицо, спросила она.

Интересно, чего она опасалась? Думала, что я проникнусь безысходностью первого рабочего дежурства и сбегу из Нортмонда на ближайшей паровозе? Не на ту напали!

— Ничего особенно, — пожала я плечами, прислушалась к оглушительному взрыву хохота из ординаторской и пододвинула к женщине свой листок с заметками. — Теть Мура, может, вы знаете, что случилось в городе вот в эти даты? Почему весь персонал уволился, а жители начали бойкотировать терапию?

Женщина склонилась над письменным столом, пробежала глазами мои профессионально-неразборчивые каракули, хмыкнула.

— Тебе зачем?

— Ну, знаете… Лекарь тоже должен быть самую капельку болен. Это помогает лучше лечить пациентов.

Теть Мура рассмеялась. Неожиданно мелодично для такой суровой внешности и грозной подачи. Покачала головой и сунула руку в карман.

— На вот, девочка, — она протянула мне сложенную вдвое фотографию, на которой был изображен групповой снимок.

Мужчины и женщины в белых халатах позировали на фоне здания больницы, а в центре стоял красавчик Габриэль Ноа, мэр этого чудесного местечка.

— Все они остались в Нортмонде после увольнения, — с какой-то хитрой улыбкой глянула на меня эта воистину боевая дама. — Поговори с ними сама, госпожа Браун. Может, и поймешь, что происходит.

— Всенепременно, — кивнула я, пряча фотографию в карман.

А дальше в больницу с шумом ввалилась толпа раскрасневшихся лесорубов, и случился настоящий хаос.