Глава 5. Марьяна

Машина тормозит у какой-то неоновой вывески, но из-за слез я совсем не могу разглядеть где мы.

Сама не понимаю что со мной происходит. Я даже на похоронах родителей ни одной слезинки не проронила. Не до того было. Да и Софку пугать не хотела. А теперь, как назло, прорвало будто.

Словно Влад со своим предательством стал для меня последней каплей. Графин переполнился. И нервы не выдержали.

— Что купить, Алексей Михалыч? – подает голос водитель.

Купить? Очевидно мы в какой-то магазин приехали. И от того я еще сильнее нервничаю.

Я-то надеялась, что он поспешит наконец в ЗАГС, пока я не передумала, не сдрейфила.

Или пока он сам не решил, что я ему больше проблем, чем пользы доставляю.

Но он явно не торопится:

— Сиди, я сам схожу, — раздраженно отвечает отец Влада, и выходит из машины.

Усилим воли пытаюсь заставить себя успокоиться, пока он не вернулся. Он ведь запретил мне плакать. А я… как дура…

Всхлипываю снова. Теперь из-за собственной тупости. На кону ведь судьба моей Софки, а я веду себя как ребенок бестолковый, и не могу просто взять себя в руки. Будто истерика какая-то накрыла и все тут, хоть режь меня — хуже не станет.

Я ведь так старалась держаться. Мне правда некогда раскисать. Сначала сестру забрать бы. Я ведь теперь «за старшую». Взрослая. И жалеть меня некому, а значит и выть неча.

Однако это все совсем не помогает. Я себя и по-хорошему уговариваю успокоиться, и злюсь даже на саму себя, но слезы только сильнее льются. И все, что я могу сделать это хотя бы не всхлипывать слишком громко, и надеяться, что в машине достаточно темно, чтобы никто не заметил мою неуместную истерику.

Вздрагиваю, когда дверь с моей стороны открывается, освещая салон непрошенным светом.

Алексей Михалыч нависает прямо надо мной, хмуро оценивая мой внешний вид. Вздыхает явно недовольный увиденным:

— Так сильно болит что ли? — ворчит.

— К-кто? — непонимающе хлопаю влажными ресницами, боясь, что он собирается попросту выкинуть меня из машины за нарушение его запрета.

— Голова твоя бестолковая, — злится почему-то. — Ты за паспортом прям лицом в кусты ныряла что ли? Почему вся исцарапанная?

Таращусь на него, будто не сразу понимая о чем он говорит. Но затем:

— Ой, — принимаюсь ощупывать себя, — а я и не заметила…

Алексей Михалыч ловит мои запястья:

— Куда грязными руками? — цедит строго, и кладет мне на колени небольшой пакетик, судя по надписи явно из аптеки. — Сюда иди…

Он тянет меня за подбородок, вынуждая поднять лицо ему навстречу.

И почему-то так и замирает на несколько секунд, привычно хмуро изучая меня.

Глаза у него даже в полумраке льдисто-колючие. Будто он меня на дух не переваривает, но все же зачем-то помогает.

Даже вот… в аптеку сходил. Почему-то.

И так глупо, что меня это смущает. Может он вовсе не из-за меня здесь остановился? Может ему еще что-то нужно было. Например эти… контрацептивы.

Его ведь барышня дома ждет. А он тут на меня время тратит. Даже неудобно как-то.

И почему-то дико бесит…

— Мы м-можем ехать? — нарушаю я затянувшееся молчание.

Алексей Михалыч наконец отводит свой тяжелый взгляд. Слегка отстраняется, прочищает горло, и достает из пакетика на моих коленях влажные салфетки:

— Сейчас поедем, — сухо отвечает он, протирая руки. — Обработаю твои раны и в путь.

Я на секунду дар речи теряю.

Значит он все же из-за меня сюда заехал?

Чего это он? Я и правда так плохо выгляжу?

— Не стоило тратить время, — пытаюсь протестовать. — Не думаю, что там что-то серьезное. Я бы разобралась после…

— Ничего серьезного, это если вовремя обеззаразить. А если попадет грязь… — он довольно жестко держит мой подбородок, не позволяя мне увернуться, и достает из пакетика маркер-зеленку, явно собираясь разукрасить ею мое лицо.

У меня глаза на лоб…

Дергаюсь, чтобы вырваться, но он перехватывает меня за затылок и подвигает еще ближе к себе:

— Я все сказал, Марьяна, — отрезает он, — никуда не поедем, пока не обработаю.

— Да я же буду похожа на Франкенштейна! — протестую я. — Как мне прикажете жить с зеленым лицом?

— О своем внешнем виде стоило беспокоиться до того, как решила в кусты с головой нырять. Теперь уже поздно, — отрезает он, дергая меня за затылок к себе. — А теперь просто посиди смирно три секунды. И поедем.

Понимаю, что даже если он хочет разукрасить мое лицо от уха до уха — я не посмею отказаться, ведь на кону моя Софка бесценная.

Значит придется просто терпеть.

Закрываю глаза, и поджимаю губы, пытаясь не развыться от унижения.

Это все мелочи по сравнению с тем, что я уже пережила. Просто еще одна досадная неприятность. Пустяк.

Подумаешь зеленое лицо будет. И придется объясняться на парах, с комендантшей в общаге, а еще краснеть как Шрек в доме малютки завтра. Точно решат, что я неблагополучная какая-то.

Надо будет видимо с отбеливаетелем лицо умывать, чтобы вопросов лишних не возникало.

Но разве эта ерунда лезет хоть в какое-то сравнение с тем, что я собираюсь выйти замуж за сурового мужчину, который меня и за человека похоже не принимает?

Разве такая мелочь сравнится с тем, что парень, которому я доверяла — сбежал как трус последний?

Разве это хотя бы рядом стоит с тем, что я потеряла близких и теперь любые издевательства готова снести, лишь бы последнюю свою кровиночку сохранить?

— Глупость какая, — вдруг фыркает Алексей Михалыч, прерывая поток моих удручающих мыслей.

Я только сейчас осознаю, что он уже как пару минут закончил рисовать на моем лице обжигающие узоры. Но судя по его запаху, что обволакивает меня с ног до головы — почему-то до сих пор не отходит.

— Такую красоту разве можно каким-то фломастером испортить? — хрипит он тихо, будто мысли свои вслух озвучивает. — Так что не вой.

От неожиданности я даже глаза открываю:

— Чего? — вылавливаю растерянно.

— Говорю, из нас двоих Франкенштейн здесь — я, — он слегка опускает голову, демонстрируя шрам у себя в волосах аккурат над виском.

А я всегда думала, что это у него специально так выбрито. Вроде модно.

— Так вас ранили? — выдыхаю в ужасе и едва заметно касаюсь кончиками пальцев коротких волос рядом с грубым рубцом.

— Мгм, — безразлично отвечает он, будто это пустяк какой-то. — И самая большая проблема была в том, что в полевых условиях эту дыру в голове даже обработать нечем оказалось, не то что уж зашить. А там последствия знаешь какие могли быть?

Алексей Михалыч снова поднимает на меня взгляд, и успевает заметить руку, которой я только что трогала его голову.

Хмурится.

А я резко сжимаю пальцы в кулак и прячу за спину:

— Я п-протерла… с-салфеткой, — оправдываюсь я, решив, что он злится из-за того, что я его грязными руками лапаю.

— Этому уже ничего не будет, — отмахивается будто. — А вот тебе лучше пару дней зеленой походить, чем потом заражение какое лечить.

Он достает из пакетика упаковку мелкого пластыря, и принимается заклеивать целых три царапины на моем лице.

Мне неловко. Так сильно неловко, что я не знаю, куда себя деть.

Ерзаю. Глаза прячу.

Особенно когда он принимается заклеивать мой подбородок, и видимо для удобства кладет пальцы на мою шею.

Я мурашками покрываюсь. Благо в машине достаточно темно, чтобы он это заметил. Однако затянувшееся молчание куда сложнее игнорировать.

— Условие! — вдруг вспоминаю я тему для разговора, которая могла бы сейчас помочь справиться с неловкостью. — Вы сказали, что по дороге расскажете еще одно условие нашей сделки. Предпочитаю сразу все обсудить, чтобы избежать любых подводных камней в дальнейшем, — стараюсь придать своему голосу максимально деловой тон.

Но Алексей Михалыч кажется только забавляется моей серьезностью.

Усмехается едва заметно, заканчивает с пластырем, и снова лезет в пакетик.

— Вот держи, — он вдруг протягивает мне… аскорбинку. — Спросил в аптеке, чем можно успокоить ребенка. Они посоветовали начать с утешительного приза.

Я и правда выть внезапно перестаю.

Вместо этого меня вдруг накрывает волна неистового раздражения и злости:

— Я вовсе… не ребенок! — рычу я обижено. — Мне двадцать! И у меня вполне сложные взрослые проблемы, с которыми я пытаюсь справляться! Самостоятельно! И если бы ваш сынок меня не подставил, то я бы не нуждалась сейчас в вашей помощи. Так что я бы попросила…

Он выдавливает одну таблетку из пачки прямо из моих рук и вдруг… сует мне ее в рот, затыкая меня тем самым.

— Я не пытался тебя обидеть, бестолочь, — отмахивается как от сухи назойливой. — И ты действительно хорошо справляешься для своих лет. А что касается Влада… последнее условие как раз о нем.

Я напрягаюсь, и даже перестаю посасывать дурацкую витаминку.

Алексей Михалыч наконец отстраняется от меня, и даже как-то воинственно приосанивается, а затем выдает:

— У тебя больше не может быть никаких отношений с моим сыном…