Глава 1

Несколькими месяцами ранее

Конец августа…

Время близилось к полудню. Да, лето уже было на исходе, но жара все еще держалась аномальная. Нетипичная для их дождливого региона. С грустью рассматривая то, что осталось от ее некогда шикарного маникюра (ибо работать в перчатках категорически не умела), Тоня тяжело вздохнула.

Сжав губы в тонкую линию, она в который раз склонилась над грядкой с морковью, продолжая собирать урожай. Ей оставалось не так уж и много.

Не более метра. Но работа продвигалась все медленнее и медленнее.

Так или иначе, накатывала усталость – девушка копошилась на огороде с раннего утра. Нет, Тоня не была трудоголиком. Но и неженкой не являлась.

Однако прекрасно понимала, что со дня на день вернется в город. Начнутся ставшие привычными студенческие будни и…Господи Боже… последний год обучения в университете. А все хлопоты по хозяйству вновь лягут на плечи матери. Так как жили они с ней вдвоем, рассчитывать им приходилось лишь на самих себя. Вот Тоня и стремилась помочь родному человеку и единственному члену своей семьи… по максимуму. Не жалея сил.

А то, что руки в грязи, да земля под ногтями – это мелочи. Все отмоется. Невзирая на усталость, Муравьева беззаботно мурлыкала себе под нос популярную веселую песенку, наполняя морковью уже третье ведро. Погруженная в свои мысли, она не замечала ничего и никого вокруг.

Потому-то и вздрогнула от неожиданности, когда совсем рядом раздался строгий и жутко недовольный голос матери:

— Нет, мне это нравится! Ты оглохла, что ли?! Я с кем разговариваю?

Антонина распрямилась так резко, что внезапно закружилась голова.

Каким-то чудом удержав равновесие, она вытерла пот со лба предплечьем.

— Прости, — мягко улыбнулась. — Я задумалась… немного.

— Прекрасно! — проворчала та, воинственно упирая руки в бока. — Я тут голос срываю, а она задумалась! Ни капли уважения к собственной матери!

Не желая и далее развивать эту тему (заведомо проигрышную для нее), Тоня невозмутимо посмотрела на родительницу (которая временами бывала просто невыносима) и тихо обронила, стараясь смягчить острые углы:

— Зачем ты меня звала?

Мама сокрушенно покачала головой:

— Я обед приготовила. Блинчики твои любимые напекла. Мой руки и давай живо за стол. Некогда нам долгие трапезы устраивать. Дел – выше крыши!

Антонина лениво улыбнулась, внимательно разглядывая маму, которая обладала редчайшим даром: ей удавалось вести себя чрезмерно строго и заботливо одновременно. Сказать, что в свои тридцать восемь она не выглядела эффектно – безбожно соврать. Ее мать была первой красавицей на селе. За это ее и ненавидели. Голубоглазая шатенка с пышными формами, миловидными чертами лица, вздернутым носом и пухлыми от природы губами. Со временем, когда появилась первая седина, она начала окрашивать свою густую шевелюру в огненно-рыжий цвет. А завивка «карвинг», которую мать обожала до безумия, придавала ее образу еще большей стервозности.

Нужно отдать ей должное – она и Тоню приучила следить за собой.

Всегда выглядеть ухоженной и стремиться к совершенству.

— Мам, я не голодна, — отозвалась девушка, возвращаясь к реальности. — Хочу сперва с морковью закончить и…

— Бог в помощь, Светлана! — донесся до них чей-то ехидный голосок из-за забора. Голосок, от которого напряглись они обе. — Какой богатый урожай!

Тряхнув своей рыжей копной, мама отозвалась не менее «приветливо»:

— А что тебя удивляет? У меня всегда и все плодоносит на ура!

Нервно сглотнув (ибо резко пульс подскочил, и во рту пересохло), Тоня медленно развернулась лицом к посетителю. Слух ее не подвел. По тропинке, идущей прямо вдоль их забора, неторопливо прогуливались Марина Романовна и Алиса Одинцовы – законные жена и дочь… ее отца.

Родного отца. А по сути… ее мачеха и сестра. Младшая.

Сестра, которую Тоня на дух не переносила и, кажется даже… люто ненавидела. Сестра, которую она не хотела знать. Презирала. И всячески избегала. Нет, Алиса не сделала ничего, чтобы заслужить подобную неприязнь. Наоборот. Она была хорошей девочкой. Милой. Дружелюбной. Обаятельной. И до безобразия скромной. Просто… так уж вышло…

Слишком много слез мать Антонины пролила из-за их проклятой семейки.

Слишком больно было… даже думать о прошлом. Но горькие воспоминания против воли просачивались в сознание. И отравляли разум, точно ядом.

С трудом понимая, что остервенело стискивает ладони в кулаки, Тоня пустым безжизненным взглядом сверлила Марину Романовну, которая в свою очередь не спешила удаляться. Напротив, она остановилась и «любезно» улыбалась им, явно намереваясь поговорить «по душам». Все как обычно…

А у Тони в ушах громким набатом звучали слова матери, которая из раза в раз, из года в год в моменты своей редкой слабости, глотая слезы, будто в трансе рассказывала ей одну и ту же историю. Историю о том, как об нее вытерли ноги. Как ей… исковеркали всю ее жизнь.

***

Мама встречалась с отцом с девятого класса. Они любили друг друга и собирались пожениться. После выпускного отца забрали в армию. Буквально через месяц после этого мама узнала, что беременна. Петр Андреевич (а иначе назвать этого человека язык не поворачивался) от новости о своем скором отцовстве пришел в дичайший восторг. Зато не в восторге были… его ближайшие родственники. Скромная девушка из обычной семьи, по их мнению, не могла стать достойной партией их наследнику.

Они хотели ровню. Состоятельную. Образованную.

Самих Одинцовых сложно было назвать богатеями, но по деревенским меркам они всегда жили весьма и весьма обеспеченно. И машины имели, и дома огромные. И по курортам разъезжали регулярно…

Так вот, родители отца сделали все, чтобы разлучить его с мамой.

Сперва они тайком ездили к нему на свиданки и брали с собой Марину Романовну. Затем она начала наведываться к нему и самостоятельно. И все это время ее матери – Светлане Николаевне – лгали, глядя в глаза, убеждая, что свидания их сыну с кем-либо запрещены уставом. Однако отец тогда проявлял стойкость и на явные знаки внимания со стороны родительской избранницы не реагировал. Ровно до тех самых пор, пока его мамаша не пошла на крайние меры. Прекрасно зная, насколько ревнив ее сын, она безжалостно оклеветала неугодную ей кандидатку, заявив во всеуслышанье, что она… гулящая. И пузо ей набил вовсе не ее сынок. Эту гнусную ложь Петру Андреевичу клятвенно «подтвердил» и его лучший друг, которого, судя по всему, хорошенько «отблагодарили» за старания. В итоге он всех заверил, что мама беременна именно от него. А после… просто исчез. Точно в воду канул.

Переехал куда-то. Но сути это не меняло. Своего Одинцовы добились.

Их сынуля бросил неугодную им девицу… на пятом месяце беременности. Вот тогда-то мама и познала все «прелести» жизни. В деревне беременную девушку – брошенную и едва окончившую школу – тут же окрестили прожженной шлюхой. Беспринципной потаскухой. И падшей женщиной. Каждый от мала до велика считал нужным оскорбить ее. И крикнуть что-нибудь обидное в спину. Знали, что за нее некому заступиться. Дед тогда был уже очень плох. А едва Тоне исполнилось два месяца, он и вовсе Богу душу отдал. У них осталась лишь бабуля. Мама рассказывала, что в те минуты чудом не свихнулась. Она тешила себя лишь одним – надеждой.

Призрачной надеждой, что, когда ее любимый мужчина вернется домой, весь этот кошмар закончится. Что, взглянув на них, он поверит ей. Простит. И все будет как раньше. Или лучше. Но ее надеждам не суждено было сбыться. Увы!

Он не поверил ей. Не простил. И даже слушать ничего не захотел о своей уже родившейся дочери. Более того, спустя какой-то месяц после демобилизации вообще женился на все той же Марине Романовне и… зажил счастливо. Вскоре и она подарила ему дочку. Желанную. Любимую. Родную. А своего первенца… Тоню он отказывался признавать. Будучи совсем маленькой и отчаянно нуждаясь в отце (а кто именно им являлся, мама никогда от нее не скрывала), Тоня частенько подбегала к нему, едва видела на горизонте, и пыталась обнять, вопя во все горло: «Папа!».

Но… Петр Андреевич с каменным лицом… всегда торопливо отстранял ее от себя и сухо отвечал, избегая даже ее прямого взгляда:

— Я не твой папа! Я папа Алисы! Запомни это наконец!

А Тоня не хотела запоминать. Ее глупое детское сердечко всякий раз разбивалось вдребезги от его слов. И горькие слезы градом стекали по щекам.

Но время шло. Она росла. И чем старше становилась, тем сильнее презирала все их семейство. И бабку, которая всегда смотрела на нее с презрением. Как на чужую. И отца. И Алису. Особенно Алису! Умом-то понимала, что ни в чем она не виновата. Но чувства и эмоции не поддавались контролю.

Однако, пять лет назад кое-что изменилось…

***

Во-первых, не стало бабули. Очень светлого, доброго, набожного человека.

И Тоня крайне тяжело переживала эту утрату. Не говоря уже о ее матери.

Буквально ополоумев от горя, она решила восстановить справедливость.

Срезала с головы Антонины прядь волос, упаковала ее в конверт и заявилась без приглашения в дом Одинцовых прямо на торжество по случаю дня рождения Петра Андреевича. Мама устроила там грандиозный разнос, высказала все, что о них думает, и всучила конверт своему экс-жениху со словами:

— У меня нет денег! Но у тебя они есть. Сделай тест ДНК, если так уверен в словах своей мамаши! И в моем предательстве. Уверяю, ты будешь удивлен!

Как ни странно… но он действительно сделал его.

С тех пор все узнали правду. И Петр Андреевич задался целью исправить ситуацию. Наладить отношения с… отвергнутой дочерью. Но… ей на тот момент уже исполнилось пятнадцать. И в отце она больше не нуждалась.

К тому же сказывались юношеский максимализм и переходный возраст. Словом, всякий раз, когда отец пытался заговорить с ней, Тоня воспринимала эту инициативу в штыки. И яростно бросала ему его же фразу:

— Ты не мой папа! Ты папа Алисы! Я… помню!

А после уходила, не прощаясь и никак не реагируя на просьбы остановиться.

К счастью, мама в данном вопросе целиком и полностью ее поддерживала.

Она принципиально не принимала от него финансовую помощь, объясняя свою позицию банальным:

— Нам нужна была правда, а не твои деньги! Трать их на свою жену!

И теперь эта самая «жена» стояла на тропинке в нескольких метрах от их дома и откровенно злорадствовала, с превосходством поглядывая на свою бывшую соперницу. Хотя… какое уж там превосходство? По внешним данным Марина Романовна сильно уступала ее матери. Чертовски сильно.

Тем не менее мама отлично «держала лицо».

— Как поживаете? — невозмутимо поинтересовалась она, холодно улыбаясь.

— Лучше всех! — хохотнула Одинцова. — Вот, с моря сегодня вернулись…

— Молодцы. Молодцы.

— У вас как дела?

— С какой целью интересуешься? — гордо вскинула подбородок мама.

— Так ведь… родственники все же! — издевательский смешок.

— Ну да! Ну да! — прозвучало саркастично. — А у нас… не жизнь, а сказка!

— Замечательно.

— Угу.

— Антонина? У тебя что новенького?

Тоня невольно поежилась, когда Марина Романовна обратилась непосредственно к ней. Но нашла в себе силы отозваться предельно вежливо:

— Ничего. Все как обычно.

— Последний год учишься?

— Да.

— На красный диплом идет, между прочим! — внезапно вмешалась мама. — До чего же она у меня умница! Гордость моя. А какого парня себе отхватила! Молодой. Красивый. Городской. Богатый. С квартирой. С машиной. Внимательный. Заботливый. А уж любит ее как! Ой, дай бог каждому!

Тоня ошеломленно уставилась на свою родительницу.

— Мама! — выпалила возмущенно. — Ты чего? Перестань!

Меньше всего на свете ей хотелось делать свою личную жизнь достоянием общественности. Тем более их местной общественности. Деревенской.

«Черт подери! — ругнулась мысленно. — Что на нее нашло? Какой еще красный диплом? Зачем она врет? Почему… именно в таком ключе Дениса характеризует? Да, у нас с Кучиным все… сложно, но серьезно. Да, мы встречаемся уже полгода. Да, он красавец-парень, которому я обязательно подарю свою девственность, как только смелости наберусь. И да, он правда из очень состоятельной семьи. Но… это ведь не значит, что… Господи!»

— Да брось! — отмахнулась мать. — Тут нечего стесняться!

Одинцова же выдавила из себя фальшивую улыбку:

— Тебе ли не знать, Светлана – подобные отношения… заканчиваются плохо.

— Это не ее случай! — прозвучало твердо.

— Самоуверенность, граничащая с манией величия!

Мама громко рассмеялась, тряхнув своей рыжей шевелюрой:

— Посмотри на мою дочь, Марина! От ее красоты можно ослепнуть!

— Мам! — шикнула Тоня.

— Не встревай, когда взрослые разговаривают! Ты у меня – красавица! Точка!

— И что с того? — ядовито протянула Марина Романовна. — Ты тоже красавица! Много счастья тебе твоя красота принесла?

— Мне хватает!

— Правда? Тогда… почему же ты одна до сих пор? Почему не замужем?

— А мне никто и не нужен!

— Ну, не скажи! Природа-то… свое требует!

— Не переживай, дорогая! — парировала мама. — Если мне вдруг захочется… плотских удовольствий, я знаю, к кому обратиться… за помощью!

— Это к кому же? — настороженно.

Триумфальная улыбка заиграла на лице родительницы, когда она произнесла:

— К отцу наших с тобой детей! Уверена, он не откажет… по-родственному!

***

Одинцову затрясло. От негодования. От ревности. От злости.

Покрывшись красными пятнами, она бросила лишь короткое:

— Дрянь!

А после схватила за руку Алису и поволокла за собой.

— И тебе всего наилучшего! — крикнула мама им вслед.

Видимо, зря. Женщина остановилась.

Явно собиралась закатить скандал, но Алиса ей помешала.

Тоня отчетливо слышала мольбу своей…прости Господи…сестры:

— Не надо, пожалуйста! — бормотала она. — Мама, умоляю, не надо!

Затем, удивляя еще больше, Алиса оставила свою мамашку в одиночестве, а сама… сама, протиснувшись в калитку, зашагала прямиком к ним.

— Здравствуйте, — робко прошептала она, остановившись буквально в метре.

— Так, — возмутилась Светлана Николаевна, — что началось-то? Тебя приглашали? Разве у нас на калитке написано «Добро пожаловать»?

Алиса побледнела и задрожала, как осиновый лист на ветру.

Но продолжала решительно стоять на месте. Ни шагу назад.

— Тонь, привет, — тихо обронила внезапная гостья.

Чувствуя себя до безобразия странно, Антонина машинально произнесла:

— Привет.

— Мы… мы можем поговорить?

— Говори.

— Наедине…

На ее реплику мама цокнула языком, всплеснула руками, но все же удалилась.

Всеми силами изображая величайшее равнодушие, Тоня скользнула по Алисе скучающим взглядом:

— Чего тебе?

Девушка замялась, судорожно втягивая кислород полной грудью и сминая в кулаках ткань своего платья. Она выглядела так, будто сильно волновалась.

Оттого и заикаться начала:

— Знаешь, я… я в этом году школу окончила!

— Поздравляю! — сухо.

— Не с золотой медалью, как ты… но все же…

— И?

— И в институт поступила! — Алиса нервно переступила с ноги на ногу. — В твой институт… но на бюджет, как ты, пробиться не смогла…

— Не переживай. Папочка тебя и на коммерции без проблем отучит.

— Да, но хотелось-то самой…

— Тебя поздравить или пожалеть?

— Нет… я просто…

Они обе замолчали.

Наконец спустя секунду-другую Алиса вновь заговорила.

— Мы могли бы в городе…

— Нет!

— Тоня!

— Хм?

— Я знаю, что ты живешь в общежитии. А мне родители на время обучения будут снимать однокомнатную квартиру со всеми удобствами. Если ты захочешь… если только захочешь… мы с тобой можем жить вместе!

— Ты бредишь, что ли?

— Я серьезно! — затараторила Алиса. — Мне уже исполнилось восемнадцать. Недавно я получила права. Папа пообещал подарить мне машину в сентябре. Тоня, ты только представь, у нас будут все удобства! Тебе не придется…

— Нет! — громко воскликнула Антонина, жестом вынуждая ее остановиться. — Я не желаю иметь ничего общего ни с тобой, ни с твоей чокнутой семейкой!

Чувствуя, как дико пульс грохочет в висках, она схватилась за голову.

«Разве это справедливо? — размышляла, едва сдерживая слезы. — Отец трясется над ней, как над хрупким цветком! Все ее прихоти исполняет! А я? Что в этой жизни его стараниями получила я? Лишь бесконечные оскорбления и насмешки! В то время, пока эта папочкина дочка щеголяла в лучших нарядах, хвасталась лучшими игрушками, мы едва концы с концами сводили! Нет, я не жалуюсь. Эти испытания сделали меня сильнее. Как говорится, чем больше давления, тем крепче бетон. Но… Нет. Нет. И еще раз нет. Я не хочу с ней общаться! Не смогу! Не буду!»

В горле стоял болезненный ком. Было обидно. Чертовски обидно.

— Но почему? — угрюмо уточнила Алиса. — Почему ты такая?

— Какая?

Она часто-часто заморгала и продолжила срывающимся голосом:

— Ты… веселая, добрая, общительная, отзывчивая и компанейская. Со всеми… кроме меня! Со мной ты всегда… холодная. Строгая. И… и чужая! Почему?

Не сдержавшись, Тоня горько усмехнулась:

— Ты точно хочешь это знать?

— Да!

— Ладно, — протянула философски. — Тогда ответь мне на вопрос: тебя хоть раз называли дочерью шлюхи? Хоть раз говорили, что ты обязательно пойдешь по ее стопам и принесешь в подоле лет так в шестнадцать-семнадцать?

— Не… нет…

Тоня посмотрела на сестру взглядом, полным разочарования и горечи.

— А мне говорили, — призналась наконец. — Оскорбляли и меня, и мою маму. Частенько. И все из-за твоей бабки! Из-за твоего отца! Из-за всей вашей…

Она резко замолчала, внезапно осознав, что переходит на крик. Что теряет над собой контроль. Немного отдышавшись, Тоня продолжила:

— Пойми, я не желаю тебе зла. Но и друзьями мы с тобой не станем!

Голос Алисы дрогнул, надломился, когда она тихо прошептала:

— Мне не нужны друзья. Мне нужна сестра. Мы – сестры!

Тоня напряженно сглотнула, настойчиво игнорируя комок в горле.

— С этим у нас проблема, — обронила она, едва шевеля губами. — Я… я не испытываю к тебе сестринских чувств. Прости.

Алиса не сказала больше не слова. Шмыгнув носом, потупила взор.

Как-то заторможенно кивнула и медленно попятилась назад. Затем она развернулась и фактически выбежала с их огорода, громко хлопнув калиткой.

А Тоня… Тоня будто обессилела в тот же миг. Ее сердце надрывно заколотилось в груди. Колени предательски задрожали. Не доверяя собственным ногам, она осела на землю, примостившись пятой точкой прямо на морковную ботву. Пожалуй, впервые в жизни девушка чувствовала себя так мерзко. Так отвратительно. Ощущала себя полной дрянью, если быть точнее.

В ее душе царил хаос. В груди нещадно жгло. Глаза застилали слезы. Слезы, которые Тоня пыталась загнать обратно. Но не смогла. Несколько соленых капель все же сбежали по ее щекам, оставляя после себя влажные дорожки.

Муравьева не заметила, когда рядом с ней оказалась мама. Опустившись все на ту же ботву, она обняла Тоню, прижимая ее голову к своей груди.

— Не надо! — шепнула, целуя в висок. — Не кори себя!

— А кого мне корить? Тебя?

— Дочь…

— Почему ты не уехала отсюда? Почему не увезла меня еще ребенком?

— Ага! — возмутилась мама. — Щас! Не дождутся! Я не сделала ничего постыдного. Сбегать не собиралась и не собираюсь. Здесь мой дом! Здесь я родилась и выросла. Здесь я и умру! А если их что-то не устраивает, пускай улепетывают сами, сверкая пятками! Скатертью дорога!

— Из-за твоей принципиальности я вынуждена страдать…

— А ты не страдай! — сухо. — Страдает она! Ты лучше… выводы делай. Смотри на меня и не повторяй моих ошибок. Никогда, слышишь? Никогда не повторяй! К черту эту любовь! К черту! От нее одни лишь беды. У тебя большое будущее, дочка. С твоей внешностью – большое. Ты, главное, не дури. Хитрее будь. Умнее. Не влюбляйся. Не теряй голову. Оставайся независимой и сильной. Пускай уж лучше любят тебя! Пускай по тебе с ума сходят и весь мир к твоим ногам кидают. Это и есть счастье…

Они просидели так еще несколько минут. Наконец Тоня успокоилась.

Вскочила на ноги, отряхнулась. Затем и маме помогла подняться с земли.

Весьма своевременно, стоит заметить. Спустя буквально пару секунд у их калитки плавно притормозил автомобиль. Хорошо известный ей автомобиль.

— Денис? — выдохнула она, чувствуя, как на лице невольно расцветает улыбка.

И правда. Вскоре из салона вышел ее парень. Замешкавшись немного, он прихватил с собой что-то с заднего сиденья. Вскоре Тоня увидела у него в руках два огромных букета цветов. Очевидно, один предназначался ей, а второй – ее матери. Взвизгнув от радости, девушка сорвалась с места и побежала к нему навстречу, завопив что есть мочи:

— Денис!

— Привет, карамелька! — Кучин неуклюже обнял ее, стараясь не повредить цветы. А мгновение спустя припал к ее губам своими теплыми мягкими губами. Вспомнив, в каком потрепанном виде предстала пред ним, Антонина торопливо отстранилась и спрятала перепачканные руки за спину.

— Я не ждала тебя сегодня! — смущенно улыбнулась.

Но Денис снова притянул ее к себе, утыкаясь носом в ее волосы.

— Знаю! — признался он тихо. — Но я жутко соскучился!