Глава 5

— Давай, я помогу? — белая Мазда Фадея преградила ей путь. Пришлось даже отпрыгнуть с испуга, буквально в десяти сантиметрах от Маши свою тачку тормознул.

Вжавшись в столб, как к единственно прочной опоре, она помотала головой. Осталось до остановки всего ничего. Вон, и автобус подходит.

— Что тебе от меня нужно? Поезжай своей дорогой. К невесте Ниночке, например, — так и хотелось махнуть сумочкой по самоуверенной красивой морде.

— Невесте? — переспросил, вскинув брови.

— Что, скажешь, это не так? — она краем глаза проследила, что нужный номер автобуса уже пропустила. Все из-за него, между прочим. Зла не хватает… Чего прицепился как банный лист?

— Нет. Не так, — через приоткрытое окно свисала его большая рука с накачанным бицепсом. — Садись, говорю, — постучал по железу. — Я слышал, как ты звонила и спрашивала про отца. А эти… его жена и Нина просто любят пострадать. Чуть, что сразу в слезы. Помощи не жди. Говорят, что скорую помощь вызвали соседи, — он задумчиво отвел взгляд вперед. — Глеб буквально дополз, чтобы постучать к ним дверь. Как-то не вяжется картина с любящей и заботливой семейкой.

У Маши плечи опустились. Ей стало жаль отца. На кого он променял маму? Маленькая крикливая женщина с колючими глазами. В ней сколько показного лицемерия и фальши.

— Так, что принцесса? Так и будем стоять или все же в больницу съездим? — мотнул головой, дескать, садись рядом, прокачу с ветерком.

— Если что, у меня перцовый баллончик, — вздернув нос, девушка протопала босоножками. Обогнув капот и открыв двери с пассажирского места, закинула сначала длинную ножку, а потом и вся вошла, плюхнувшись на сидение.

В машине свежо, а там за окном раскаленный город, изрядно припекающий на солнце. На светофорах люди еле передвигали ноги под тиканье зеленого человечка. Улицы. Снова улицы. Все мелькало перед глазами, текло в никуда. Под тихую спокойную музыку, Мария прислонившись лбом смотрела наружу, отчасти радуясь, что не живет здесь. Она бы не смогла… Северная кровь берет свое. Слишком душно. Слишком не для нее…

— Приехали, — Фадей прервал молчание, отстегивая свой ремень безопасности. — Пойдем ко главному входу. Тебе, как близкой родственнице должны сказать на ресепшене.

Кукольной красы девушка с наклеенными ресницами и надутыми губками, поинтересовалась: кто, куда и зачем.

— Моего отца, Глеба Графит привезли недавно. Если можно, хочу навестить его… А если нет, пообщаться с лечащим врачом.

— Четвертый этаж. Налево, — куколка в белом коротком халатике лучезарно улыбалась Фадею, даже не посмотрев в сторону Маши. — Его перевели из реанимации в палату интенсивной терапии. Значит, все обошлось… — тыкала алыми коготками по клавишам.

— Спасибо, — они сказали одновременно и проследовали к лифту.

***

Глеб смотрел как по трубке стекает в его вену лекарство. Оно лечило тело, но не душу. Ошибка двадцать лет назад стоила ему семьи и счастья. Чувство потери, которое невозможно заменить другой женщиной и Ниной. Иногда он сомневался, а его ли это дочь? Но просто отметал все эти мысли, ведь больше ничего хорошего в жизни не было.

Конечно же, виноват только он и больше никто! Согласился задержаться и отметить чье-то день рождение. Выпил. Очнулся на койке в общаге рядом с Кариной, красочно рассказывающей, что лишил ее невинности, домогался… А она хрупкая, не смогла отбиться. Плакала. Трясла простыней с красными пятнами… На которую его стошнило.

Так хреново никогда не было. Все, о чем говорила штукатурка подтверждалось уродливой размазней на белом. Он пытался что-то вспомнить, но перед глазами только белый лист и головная боль долбила в виски.

Тогда Глебу хотелось, как в школе намочить тряпочку и стереть тот вечер. Вместо пьяного застолья в рабочей каморке пойти домой к жене и детям. Сделать для Тамары все, что обещал влюбленным: собаку, кошку, пианино… Детский смех.

Он на утро вместо этого принес им горе. Уничтожил все и себя заодно. Какое-то время откупался деньгами от Карины, отдавая половину зарплаты… А потом, она сказала, что беременна.

Глеб соврал про роман и чувства… Пусть лучше так, чем Тома станет считать его насильником, мерзким животным, оскотинившимся в пьяном бреду.

Мужики на работе намекали, что Карина не так проста, как хочет казаться…

Глеб был в ловушке, в волчьей яме и не видел из нее выхода. Хоть в петлю полезай.

А потом их не стало.

Погремушка сына на полу. Полупустой шкаф.

Он упал на пол и орал как ненормальный, бился лбом. Ногтями краску с пола скреб. Звал Тамару обратно. Прощение просил…

Сосед принес бутылку водки.

Однажды, Глеб очнулся трезвый и женатый. На Карине. Так жил, как одноклеточное на основных инстинктах, забыв про чувства. Остался только неоплаченный долг, который рос с каждым прожитым днем.

Где-то там сын, не помнящий своего отца. Женщина любимая. Дочка с зелеными глазами. В своих мечтах он поехал за ними, чтобы быть рядом, хоть издали. Реальность была иной. Не нужен такой гнилой человек светлым душам. Он снова все испортит, сделает только хуже…

Глеб ненавидел себя.

Сегодня его вытряхнуло наизнанку. Машенька приехала… А он помнит ее чуть выше колена. Светлая его звездочка, такая же прекрасная как Тамара. Ему хотелось зарыдать в голос и кинуться перед ней на колени. Покаяться. Руки целовать. Доченька любимая, кровинушка.

Сидели напротив другу друга как чужие. Только сейчас понял, каким был идиотом, поверив кареглазой стерве на слово. Вся жизнь коту под хвост, счастье сквозь пальцы песком.

Карина — лживая и опасная баба. Она смотрела, как муж корчится от боли и ничего не сделала. Просто ушла в другую комнату, сделав вид, что занята. Вся ее любовь только на словах, а на деле… Глеб бы сдох на пороге своей квартиры, если бы не смог добраться до соседской двери.