14

— Я так понимаю, в прошлый раз это было не такси? — указываю я глазами на стоящий у входа знакомый чёрный седан с поблескивающей серебристой фигуркой на капоте и, переведя взгляд на Дана, весело щурюсь.

— Ещё один балл в копилку своей наблюдательности. Этот автомобиль и его бессменный водитель Саша — часть моих корней на родине.

Мне хочется и дальше поддерживать непринуждённую беседу, но мысли то и дело сбиваются предстоящим событием. Впервые в жизни я еду домой к мужчине. Ночью. Добровольно. Прекрасно отдавая себе отчёт, чего он от меня ждёт.

Невероятно сложно приглушить какофонию голосов в голове и выделить единственный, имеющий значение. Мой. Не мамин, не бабушкин, а мой, который честно заявляет о своём желании быть с этим мужчиной. Потому что Громов мне нравится. Господи, он так сильно мне нравится, что я готова перестать думать. Шампанское обладает удивительным свойством не только туманить мозги, но и их прояснять, и сейчас я вдруг отчётливо понимаю, что лучшего мгновения сделать шаг в новую жизнь не представится. Разум безжалостно договаривает то, о чём Дан не сказал вслух: если я спасую и на этот раз, он больше не станет настаивать.

Если уж делать это с кем-то, то только с таким, как он: от одного взгляда на которого перехватывает дыхание и звенит кожа, и чей запах нравится настолько, что хочется в нём утонуть. С тем, в чьих глазах светится неподдельный интерес к каждому моему слову, и с кем есть полное ощущение того, что он тебя понимает. С людьми у меня так происходит крайне редко.

— Добрый вечер! — улыбаюсь я водителю Дана, смотрящему на меня в зеркало заднего вида, и не без смущения думаю, что он наверняка не забыл, как бесстыдно я себя вела в его машине в прошлый раз.

Снова чужой осуждающий голос. Кое-кто бы сейчас сказал, что пора овладеть навыками избирательной глухоты и начать слышать только себя.

Дан опускается рядом и, захлопнув дверь, уверенно накрывает ладонью моё колено.

— Домой, Саш.

Шампанское и полумрак официально лучшие друзья сегодняшнего вечера. Они гасят смущение.

— Холодно? — Дан наклоняется так, что его дыхание задевает мою шею, и слегка усиливает давление пальцев в качестве пояснения: — У тебя мурашки.

Издав тихий смешок, я осмеливаюсь найти его глаза.

— Нет, нормально. Мурашки не от этого.

До дома Дана мы доезжаем головокружительно быстро. Не из-за скорости, а потому что он живёт всего в паре кварталов от ресторана.

— Спасибо вам, Саша, — благодарю водителя, перед тем как выйти. — Вы так профессионально и плавно водите, что совсем не хочется выходить.

Я сказала искренне. Катить по ночной пустынной столице на комфортном автомобиле рядом с тем, кто тебе по-настоящему нравится, — это особый вид удовольствия, который обязан быть вписан в перечень клише современной любовной литературы наряду с романтичными вертолётными прогулками и завтраками в Париже.

Мужчина благодарит в ответ, Дан же, помогающий мне выйти, смеётся.

— Ты только что с лёгкостью отпинала моё заносчивое мужское эго. Что значит «не хочется выходить»?

— Значит, что мне понравилась атмосфера и манера вождения Саши, — улыбаюсь я, ощущая как жар его ладони распространяется от предплечья к телу. — Я не часто езжу в машине, тем более в такой приятной компании.

— Возможно, будет шанс повторить.

— Думаешь?

Даже удивительно, как легко этим вечером получается задавать значимые вопросы и оставаться честной с собой. Я не питаю особых иллюзий насчёт продолжения, и это хорошо. Сегодня мне удаётся то, чего я себе ни разу не позволяла — жить одним днём.

— Как знать. — Глаза Дана смотрят в мои, в очередной раз давая понять, что он всё понимает. — Этот вечер ведь ещё не закончился.

Мы вместе поднимаемся к нему на этаж. Я стараюсь не слишком крутить головой по сторонам, но всё равно отмечаю безукоризненный интерьер вестибюля, с мраморными полами и уютными креслами, глянцевые стены лифта без единого жирного пятнышка и панорамные окна в конце коридора. Правда, лишь до того момента, пока мы не останавливаемся возле матовой чёрной двери с цифрой одиннадцать и мой мозг полностью не переключается на то, что произойдёт внутри квартиры.

— Обувь снимать не обязательно, — предупреждает Дан, пропустив меня внутрь и щёлкнув выключателем. — Не буду говорить, что у меня не прибрано, потому что я жуткий педант и ежедневно эксплуатирую труд домработницы.

— Мне уже нравится твоя квартира, — говорю я, оглядывая кремово-серые стены и высоченные потолки. Только такие и могли быть у человека его роста. — И ещё одно признание. — Повернувшись, я смотрю ему в глаза: — Не смейся, ладно? Мне очень нравится, как ты разговариваешь. Просто у тебя очень правильная, красивая речь, а сейчас это такая редкость.

— Принимается. — Голос Дана становится на октаву ниже: — Впервые в жизни мне начинает казаться, что я говорю недостаточно комплиментов женщинам. И всё из-за тебя.

Возникает ещё один момент, который мог бы перерасти в многозначительную паузу, если бы не моё острое желание наконец избавиться от великолепных туфель, которые я так старательно выбирала и которые сейчас ощущаются раскалёнными башмаками.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Прости, но я просто обязана поскорее это сделать. — Я виновато кривлю лицо и с выдохом облегчения сбрасываю туфли с ног. — Господи, это просто счастье какое-то. Мои ноги не созданы для того, чтобы носить каблуки, и кажется, имеют крестьянскую склонность к вьетнамкам.

Глубокий смех Дана отражается от стен и полностью разряжает обстановку. Как могло получится, что даже в его квартире, один на один, мне удаётся почувствовать себя расслабленно? Расслабленность — это ведь признак доверия. А мне будто бы рано ему доверять.

— Будешь ещё шампанское? — Он кладёт ладонь на мою талию и увлекает по коридору вглубь квартиры, где над нами как по волшебству вспыхивают светильники.

Его тело касается моего, так что я чувствую тепло кожи через рубашку. Снова становится волнительно. Но это волнение правильное, нужное. Указывающее на то, что сейчас я бы ничего не хотела менять.

— Да, можно совсем немного, — отвечаю, честно признавшись себе, что для храбрости выпить не помешает.

Заведя нас на кухню, Дан идёт к большому стеклянному шкафу, который оказывается холодильником, и у меня появляется возможность полноценно оглядеться. Просто кухонное пространство — это мой фетиш, в особенности такое. Будто из высококачественного кулинарного шоу со звёздными ведущими. В своё время я загадала, что в моей будущей квартире тоже появится островок с раковиной посередине и нависающим над ним светильником. Пусть не такой большой, но будет обязательно.

— Выпью с тобой. — С характерным хлопком откупорив бутылку, Дан разливает шампанское в два тонконогих бокала и подходит с ними ко мне. — За этот вечер.

Без каблуков приходится задирать подбородок, чтобы встретиться с ним глазами. Приложив стекло к губам, я делаю крошечный глоток искрящегося виноградного нектара и прислушиваюсь к себе. Да, мне всё нравится. Всёэто — очень красиво. Шампанское в изящном бокале, сияющий огнями город, раскинувшийся за панорамными окнами, эта кухня и, конечно, мужчина, стоящий напротив. То, чего я всегда боялась, думая о своей первой близости, не требуется. Вовсе не нужно занижать планку и переступать через себя. Даже наоборот.

— Вкусно, — заключаю я и отворачиваюсь, чтобы поставить бокал на столешницу. Зависнув взглядом на еёнеобычном мраморном рисунке, машинально трогаю его пальцами. — Не жаль было уезжать и оставлять такую красоту?

По позвоночнику бегут мурашки ещё до того, как я чувствую прикоснувшееся к шее дыхание.

— Тогда я об этом не думал, — голос Дана охрипший и низкий, ладонь мягко опускается мне на живот и надавливает, заставляя зажмуриться от взрыва новых ощущений. — И сейчас по понятным причинам тоже не получается.

Я не знаю, как ведут себя в подобной ситуации: следует ли мне обернуться или можно продолжить стоять спиной, наслаждаясь мягким прикосновением мужских пальцев к волосам и тем, как горячие губы сливаются с моей шеей. Подсказок взять неоткуда, поэтому делаю так, как мне нравится в эту секунду: закрываю глаза и позволяю Дану меня целовать.

Я снова сплошь покрыта мурашками — то ли от касаний его рта, то ли от лёгкого трения щетины. Оказывается, те звуки, которые издают актрисы в интимных сценах, вовсе не выдумка и не преувеличение. От участившегося дыхания платье на груди натягивается так, будто резко уменьшилось в размере, а из горла неконтролируемо вырывается приглушённое постанывание… Или оханье… Не знаю, как это правильно назвать. Даже если я заставлю себя сомкнуть губы, эти звуки просочатся наружу. Так громко поёт мое тело.

Пальцы, сжимающие края столешницы, неожиданно отрываются от неё, и я оказываюсь стоять лицом к Дану. Так вот как это работает. Не нужно думать, когда повернуться, — мужчина решает за тебя.

Наше движение навстречу — синхронное, жадное. Наверное, это и зовётся инстинктом. Когда организм, не имея опыта, всё равно стремится получить то, что ему нужно в эту минуту. А мне нужен Дан. Его поцелуй, жадное скольжение языка внутри моего рта, от которого низ живота вспыхивает горячим, прикосновение к его груди, волны его запаха… И конечно, рука, нырнувшая в волосы и обхватившая затылок так, будто я принадлежу ему.

Постанывания, шумное дыхание и беспорядочное движение рук не поддаются контролю. Мне хочется его трогать. Крепкие плечи, твёрдую грудь… Касаться волос и слегка царапать шею.

— Я думала, они у тебя такие, потому что ты пользуешься гелем, — шепчу, пропуская густые пряди между пальцами.

— За кого ты меня принимаешь? — с охрипшим смешком отвечает Дан. — Я же не играю в футбол за сборную Португалии.

Чтобы немного охладить растущий накал эмоций, хочу шутливо добавить, что Криштиану определённо перебарщивает с укладкой, но не успеваю: в следующую секунду Дан кладёт ладони мне на бёдра и рывком сажает на столешницу, которой пару минут назад я так искренне и целомудренно восхищалась.

Знаете, что я ощущаю в этот момент? Эйфорию. Потому что все те великолепные жаркие сцены, увиденные в кино и вызывающие восхищение своей недостижимой идеальностью, проживаются мной прямо сейчас и ощущаются — я в этом уверена — в разы лучше. Для меня Дан красивее любого голливудского актера и он не просто эффектная оболочка. Он, в отличие от актёров, настоящий.

— Сделаешь так ещё раз? — шёпотом прошу я, сглотнув очередной шумный вздох.

— Как? — Сияющие чернотой глаза встречаются с моими, и в следующее мгновение я чувствую влажное касание губ близко к ключице. — Вот так?

Закрыв глаза, киваю. Сейчас я просто не способна говорить. Не знаю, что это — моя открывшаясячувствительная зона или накопительный эффект от прикосновений, но хочется, чтобы это продолжалось и продолжалось.

— Ты дрожишь, — голос Дана долетает до меня словно сквозь плотную завесу.

Я снова киваю и послушно приподнимаю бёдра, когда Дан берётся за подол платья и тянет его вверх. Этому когда-нибудь наступит предел? Тянущему дребезжанию в теле. Пока оно только растёт и растёт с каждым новым прикосновением.

И я хочу на эти прикосновения отвечать. Одну за другой, немного сбиваясь от торопливости, расстёгиваю пуговицы на его рубашке. Не потому, что знаю, что в предстоящей близости люди должны раздеваться, а потому что чувствую потребность смотреть на его тело, трогать кожу и острее чувствовать запах.

— Ты такой твёрдый… — шепчу я, вдавливая подушечки пальцев ему в грудь. — И красивый…

Обрываюсь, потому что Дан вдруг заключает моё лицо в ладони и заставляет посмотреть ему в глаза.

— Хватит комплиментов. — Его голос лишь отдалённо напоминает тот, что я привыкла слышать раньше. Сейчас он грубее, требовательнее, интимнее и хочется беспрекословно подчиняться. — Красивая здесь ты. Простоговорить не получается. Химия… или как это обычно называют… Не могу оторваться, если так понятнее. Знай, что ты очень красивая… Женщина в лучшем смысле этого слова.

Я могу лишь кивнуть. Горло и глаза забило новыми эмоциями, которых и так сейчас с лихвой. Это он всё обо мне… Красивая… Женщина в лучшем смысле этого слова. Обо мне. И Дан не обманывает. Я же вижу, что нет.

В эту самую секунду я решаю, что ему не скажу. Чтобы ничего не испортить. Потому что интуитивно чувствую, что после моего признания в отсутствии опыта с мужчинами что-то непременно изменится. Пропадёт та самая химия, о которой он сказал. Потому что сейчас всё идеально.

Глаза Дана ещё смотрят в мои, когда я нащупываю ремень на его брюках и начинаю расстёгивать. Это будто сбивает финальный барьер между нами, рушит последнее невидимое препятствие. Губы сталкиваются в жадном поцелуе, тела сливаются в одно целое. Я даже не сразу понимаю, что мы куда-то идём и что мои ноги при этом обвивают бёдра Дана, совсем как фильме. Куда? Ответ проносится в голове, оставляя после себя шлейф удовлетворённого согласия. В спальню. Спальня — это прекрасно. На кухонном столе в первый раз, пожалуй, было бы слишком экстремально.

— Я оставлю свет включённым, — звучит голос Дана одновременно с коротким щелчком выключателя. — Не против? Хочу тебя разглядеть.

Я просто киваю, потому что желание видеть его сильнее природной стыдливости.

— Красивая спальня, — шепчу, когда он бережно ставит меня на пол.

— Ты никогда не остановишься, да? — Упершись в меня лбом, Дан опускает ладони мне на бёдра и сжимает. Кажется, что ему хочется сделать это сильнее, но он себя сдерживает. — Красивая ты. Разденешься для меня?

Всё как в тумане. Здесь, в этой комнате, будто нахожусь не я, а кто-то другой, более смелый и раскрепощённый, потому что не ощущается ни лёгкого укола протеста, ни мысли ему отказать.

Вместо ответа делаю небольшой шаг назад и, не сводя с Дана глаза, тяну боковую молнию вниз. Надо будет не забыть поблагодарить Василину за то, что настояла на платье, которое так просто расстёгивается.

В эту самую секунду я, пожалуй, впервые понимаю, что это большая привилегия — быть женщиной. Потому что только на женщин мужчины вроде Дана могут смотреть так: с восхищением, ожиданием, будто бы ты — их первая и главная потребность.

Задрав руки, стягиваю с себя платье. А вот здесь Васе минус. Могла бы выбрать что-то посвободнее.

Немного повозившись, я сбрасываю его на пол и выпрямляюсь. Сердце барабанит так, что в тишине квартиры его бешеный стук можно запросто различить. Часто вздымается грудь. Ни единого шанса, что в ближайшее время дыхание придёт в норму.

Можно сказать что-нибудь кокетливое вроде «Ну как?», но рот стянуло волнением. Едва ли стоит упоминать, что впервые в жизни я стою перед мужчиной в нижнем белье. Красивом, к счастью, специально купленном для этого платья и этого вечера.

— Дальше, — тихо распоряжается Дан, пока помечает взглядом каждый сантиметр моего тела.

Я завожу руки себе за спину и берусь за застёжку бюстгальтера. Пальцы немного дрожат.

— А ты?

Не сводя с меня взгляда, Дан делает то, что не закончила я, — парой умелых движений избавляется от рубашки. Если бы не волнение от собственной наготы, я бы наверняка снова не удержалась от комплимента. У него потрясающее тело: широкие плечи, сильные руки с выступающими венами и мускулистый живот. Оно кажется мне выраженно мужским, возможно, из-за волос на груди.

Бюстгальтер падает на пол рядом с платьем, и я замираю. Дальше не решусь. Не настолько действенно шампанское и не настолько смелая я.

К счастью, делать ничего больше и не нужно, потому что Дан сам подходит ко мне. Я с выдохом закрываю глаза, когда жар его тела сливается с моим, а ушной раковины касается учащённое дыхание:

— В голове крутится много нецензурщины, но я помню, что тебе нравилась моя поставленная речь. Поэтому всего пара слов.

Мои щёки вспыхивают, когда он произносит их вслух, и почему-то хочется свести колени. Это ощущение усиливается, когда я чувствую, как пальцы Дана проскальзывают под резинку моего белья и тянут вниз.

Пожалуй, только сейчас я до конца понимаю, что пути назад нет. Когда бёдра касаются гладкой ткани покрывала, и за ними на кровать откидывается спина. Люстра, свисающая с потолка, — настоящее произведение искусства, но сейчас мне хочется смотреть на Дана. Слегка приподнявшись на локтях, нахожу его взглядом.

Прослеживаю, как опускается молния на брюках, вспыхиваю, когда мы встречаемся глазами. Как же хорошо, что он такой… В смысле, всё делает так, что я ни на секунду не чувствую отторжения или желания прекратить. Наверное, я бы могла… Будь на его лице другое выражение, а в движениях — намёк на торопливость или небрежность. Но нет… Даже на расстоянии Дан делает так, чтобы моё желание быть с ним только росло.

Короткое движение рук, за которым брюки падают на пол, взгляд в глаза. Я почти слышу немой вопрос: «Готова?» Облизнув распухшие губы, продолжаю смотреть. Не знаю, что делают в такие моменты. Отводят взгляд? Я не хочу.

Еще одно движение, после которого кровь горячим потоком устремляется к тазу и щекам. Теперь передо мной стоит полностью обнажённый мужчина. Наверняка это могло происходить в темноте и быстро… А у меня есть возможность наслаждаться каждой секундой.

— Всё нормально? — Дан слегка приподнимает бровь.

Снова непроизвольно облизнув губы от волнения, я киваю. Почему он спрашивает? Что-то почувствовал? Что-то не так с моей реакцией?

— Я думал, тут последует комплимент, — говорит он, и в голосе слышны ироничные нотки, — но если нет, то ничего страшного.

Оказывается, можно успеть затосковать по чьим-то прикосновениям всего за какую-то минуту. Потому что, когда рядом с моим коленом пружинит матрас, а дыхание задевает живот, тело само начинает тянуться Дану навстречу. Я обнимаю его шею — он обвивает рукой мою талию, я касаюсь его рта губами — Даннезамедлительно целует. Никакой неловкости, никаких пауз. Да, он был прав. Это симфония.

Звуки вокруг нас становятся громче: вдохи и выдохи, постанывания, влажные столкновения губ… Прикосновения меняются. Их больше, и они куда откровеннее, грубее… Не только его, но и мои. Внутри просыпается что-то до полусмерти голодное, первобытное, безудержное. Хочется надавливать сильнее, захватывать больше тела, чтобы достучаться, оставить след.

Следом слышится звук рвущейся фольги, он сменяется давлением, отзывающимся трепетным содроганием.

— Подожди, пожалуйста, — шепчу я, придержав Дана за плечи.

Его глаза мерцают из-под упавших на лоб волос, дыхание сбилось.

— Есть пожелания?

— У меня не слишком много опыта.

Ответ я угадываю по движению его ресниц и изменившемуся тембру голоса.

— Я услышал тебя.

Так Дан обещает, что будет осторожнее.

Всё произойдет через каких-то пару секунд, и я, как добровольно приговоренный к смерти, с отчаянной торопливостью озвучиваю своё последнее желание:

— Поцелуй меня… Пожалуйста.

Шершавость щетины и влажный напор рта глушат последующий взрыв в теле. Дрожь, шаровой молнией пронёсшаяся по позвоночнику, заставляет меня выгнуться дугой и до ломоты поджать ступни. В глазах становится мутно и влажно.

На этом всё застывает. Словно фильм вдруг поставили на паузу.

— Немного опыта — это сколько? — слышу я прерывистый голос Дана.

Это ведь было моё право — не говорить? Я ничего не жду в ответ. И кстати, жуткой боли, о которой писали на форумах, нет.

Мне приходится поморгать, чтобы воссоздать чёткую картину лица надо мной. Расширенные зрачки Дана полностью уничтожили золото, сквозь приоткрытые губы пружинят рваные вздохи.

— Всё в порядке… — С трудом удаётся сделать голос различимым. — Со мной всё нормально…

— Ты… — Дан приподнимает брови и опускает взгляд вниз, но я так сильно кручу головой, что ему приходится вновь посмотреть на меня.

— Всё нормально… Со мной всё хорошо… — повторяю я и в доказательство тянусь к его губам.

На короткое мгновение чувствую сопротивление. Кажется, будто Дан что-то хочет сказать, но потом, словно передумав, отвечает на поцелуй. Он набирает силу, расцветая с каждой секундой, и вместе с ним возобновляются движения. Глубокие, ритмичные, осторожные. Накал, поставленный на паузу, постепенно оживает вместе с нарастающим поскрипыванием кровати, нашими вздохами, вновь сплетающимися в унисон, и влажным скольжением губ.

По щекам продолжают катиться редкие слёзы, которые Дан то и дело бережно стирает ладонью. А мне хочется улыбаться. Вот и всё. Ноющую боль можно потерпеть. Слёзы текут от ощущения безграничного счастья. Я перешла рубеж. Полноценно вступила в клуб, в который давно отчаялась попасть. Я настоящая женщина. Сейчас — точно в лучшем смысле этого слова.