25

— А эта картина… — указываю я на полотно, висящее на стене в гостиной. — Это случайно не Вениамин Раевский?

— Ты ещё и в современном искусстве разбираешься? — с улыбкой Дан удивлённо приподнимает брови. — Да, он. Насколько я знаю, «Узник» — одна из его предсмертных работ.

— А я думала, что его последние работы сгорели… — Делаю невольную паузу, перед тем как закончить трагичную фразу. — Вместе с ним.

— Не стану с тобой спорить, потому что, кажется, в искусстве ты разбираешься куда лучше, чем я. Я сам не фанат живописи, а эта картина — подарок друзей, купленный в Лондоне.

— Раевский выставлялся в Тейт (британская галерея искусств. — Прим. автора)? — живо переспрашиваю и тут же прикусываю язык. Так Дан может подумать, что я пытаюсь его впечатлить, хотя на самом деле не пытаюсь.

Просто пару лет назад увидела репортаж из зала судебного заседания, где слушалось нашумевшее дело Раевского-младшего, и решила погуглить. В итоге очнулась часов через пять, когда наизусть знала биографию этого компьютерного гения и его отца, как выяснилось, известного московского художника. Разумеется, как человек дотошный и увлекающийся, я изучила весь перечень его работ.

— Ты мне скажи, — шутливо подначивает Дан.

Эта черта в нём безумно импонирует. Да что уж там — я полностью ею очарована. Тем, что он не пытается выглядеть всесведущим и с лёгкостью признаёт чужое превосходство. Как в случае с договором, так и сейчас. Для человека уровня Дана это невероятная заслуга, потому как люди, наделённые властью и не обделённые финансами, часто страдают категоричностью и тщеславием. Да и не только они. Например, у моей мамы тоже имеются серьёзные сложности с признанием того, что она в чём-то может быть не права.

— На самом деле я не слишком хорошо разбираюсь в современном искусстве, и более того, долгое время считала, что оно, как и Тик-ток, обращается к глубоко необразованным массам. Творчество Вениамина Раевского по случайности меня заинтересовало, и отчасти благодаря ему я изменила своё мнение. — Смущённо улыбнувшись, я пожимаю плечами. — А в твоей квартире оказалась его картина. Вот такое совпадение.

Расслабленная улыбка покидает губы Дана, и на его лице появляется выражение, от которого моё сердце ускоряет стук. Он больше не смотрит на меня как на интересного собеседника. Теперь Дан смотрит на меня как на интересующую его женщину.

— Многие называют Раевского гением, — медленно произносит он. — Будешь вино?

Заложив руки за спину, быстро киваю. Нервозность растёт в геометрической прогрессии, и мне срочно нужно её чем-то снять.

— А интернет-путешествие в мир минералов будет? — пытаюсь шутить я, когда иду на кухню вместе с Даном.

— А ты хочешь?

Он с многозначительной усмешкой смотрит на меня, отчего щёки нагреваются. Каким-то образом Дану удаётся сделать любую фразу интимной и двусмысленной, всего лишь изменив тональность.

— Пожалуй, лучше выпить вина, — бормочу я, глядя перед собой.

Когда Дан подаёт бокал, наполненный напитком красивого гранатового цвета, меня посещает дежавю. Точно так же всё было в первый раз. Кухня, панорама вечернего города за окном, столешница, упирающаяся в поясницу, и он, стоящий напротив.

— За то, что ты согласилась меня навестить во второй раз. — Дан касается стеклянным ободком моего бокала и, не сводя с меня взгляда, подносит свой бокал к губам.

«Какой же он всё-таки потрясающий», — в тысячный раз думаю я, пока делаю маленький, богатый терпкостью глоток. «Согласилась меня навестить…» Моё сердце захлёбывалось восторгом, когда Дан просто решил мне позвонить, и он не может этого не знать. Но он выбирает именно такую формулировку, сознательно ставя меня на ступень выше себя.

Алкоголь, как и всегда в моём случае, не даёт осечки: мягко ударяет по вискам, расслабляя тело и веки, и заставляет улыбаться.

— Я бы выдала твоим родителям орден за воспитание джентльмена. — Аккуратно поставив бокал на стол, я кокетливо прикусываю губу. — Понятия не имею, существуют ли в природе женщины, способные перед тобой устоять.

Да, вино развязало язык. Ну и что с того? Почему я не должна говорить комплименты, когда так хочется их сказать? Мне хорошо, легко, весело. Теперь я могу смотреть на Дана и не отводить глаза. Идеально. Смотреть на него безотрывно — это идеально.

— Ты слишком высокого мнения о моей природной харизме, Таня, — со смехом отвечает Дан. — В жизни мне повстречалось достаточно женщин, которых я ничуть не впечатлил.

— Они принадлежали к сексуальным меньшинствам? — не удерживаюсь я от иронии.

— Вовсе нет. Если тебе интересно, то в школе ради покорившей меня старшеклассницы я совершил один из самых романтичных поступков. — Дан делает эффектную паузу и улыбается: — Сделал валентинку. Вырезал её из бумаги, самолично раскрасил и написал, что Аня, так звали девушку, очень красивая.

— А что ответила она?

— Ничего. Она показала моё творение своему парню, он погрозил мне кулаком, и они хорошо посмеялись.

— Мне очень жаль… И это… как-то отразилось на твоём отношении к… — Запнувшись, не знаю, как закончить фразу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— К женщинам? — Рассмеявшись, Дан снова подносит бокал к губам. — Нет конечно. Мне было одиннадцать. Рановато, чтобы разочаровываться в любви.

— А ты с кем-нибудь встречался? — спрашиваю я, осмелев.

Всё, что я знаю о личной жизни Дана — это его тусовки с моделями и роман с популярной эстрадной певицей, который официально не был подтверждён. Каюсь, я снова плотно посидела в интернете. Нужно же было себя чем-то занять в ожидании его звонка.

— Конечно. Я ведь живой человек.

— Я спрашиваю потому, что ты до сих пор не был женат.

Дан шутливо качает головой.

— Решила ударить меня махровыми стереотипами?

Я моргаю, растерявшись. Дан прав. Так могла бы сказать моя мама.

— Извини, пожалуйста… — Опускаю взгляд на свои босые ступни, ощущая себя ужасным человеком. — Я совсем не хотела быть настолько бестактной…

— Таня-Таня. — Дан подходит вплотную, и мне ничего не остаётся, кроме как снова на него посмотреть. — Это не упрёк. Мы живём в обществе, где стереотипы правят увереннее, чем Конституция. Они есть в каждом, и я не исключение.

Он убирает волосы с моего лба и понижает голос:

— За всю жизнь я дважды состоял в серьёзных отношениях. Последний раз — три года назад. Моя, если можно её так назвать, проблема заключается в том, что мне с собой хорошо. А отношения правильно строить с тем человеком, с которым будет лучше, чем одному. И чем старше ты становишься, тем найти такого становится всё сложнее. Отчасти это и служило причиной расставаний: приходил день, когда моих партнёрш начинал раздражать тот факт, что мне бывает хорошо без них. Почему-то женщинам нравится думать, что каждая моя мысль и каждый мой поступок в течение дня обязаны быть связаны с ними. В моём понимании, человек — это в первую очередь личность, а уже потом партнёр.

— Наверное, они любили тебя, — тихо говорю я. — И им было мало твоей любви.

Дан издаёт мягкий смешок.

— Зришь в корень, красавица. Любви им действительно не хватало, но дело было не совсем во мне. Желание вцепиться клещами в другого человека и требовать его внимания двадцать четыре на семь — это отсутствия подлинного интереса к себе.

— А ты говорил им, что любишь их?

— Да, красавица. Я, конечно, говорил. Со временем, правда, всё реже. Когда чувства пытаются выдрать из рук, хочется всё больше оставить себе. Ты такое замечала?

Я качаю головой.

— Нет. Никто не пытался выдрать у меня мои чувства. Раньше думала, это потому, что я какая-то неправильная. А сейчас понимаю: люди просто не видели, что у меня есть что забрать.

— Напомни, сколько тебе лет? — говорит Дан, улыбнувшись. Губами, но не глазами. — Это так, к слову. Я помню, что тебе двадцать четыре. Приятно встретить человека, с которым можно говорить честно и на равных.

Хочу ответить, что тоже безмерно ценю его откровенность, но в этот момент Дан обхватывает ладонью мой затылок, а его губы жадно накрывают мои.

Жар за секунду распространяется по телу, едва его запах проникает вглубь меня через вкусовые рецепторы. Спичка — вот кто я рядом с ним. Вспыхиваю мгновенно.

Не знаю, что это — мышечная память или инстинкты, но в этот раз моё тело точно знает, что нужно делать. Обнять его шею, запустить пальцы в волосы, прижаться грудью и бёдрами, не пытаться сдерживать шум дыхания и целовать-целовать-целовать. Гладить подушечками его скулы, ловя покалывание в пальцах, делать язык мягким и податливым, втягивать аромат его кожи и, осмелев, взяться за пуговицу на рубашке, чтобы её расстегнуть.

Ответ на последнюю вольность приходит незамедлительно: Дан опускает руки мне на бёдра и, сжав их, тянет вверх, так что мои ступни отрываются от пола. Это движение отзывается во мне новой вспышкой огня, и с губ слетает непроизвольный полухрип-полустон.

— Если ты пока не готова к кухонным экспериментам, то лучше переместиться в спальню. — Не прекращая меня целовать, Дан подталкивает нас к кухонному проёму.

Не знаю, готова ли я к столь провокационной локации, поэтому на всякий случай возражать не пытаюсь. С Даном мне ничего не страшно. Да, это именно оно: доверие. На столь новой для меня территории, как интимная близость двоих, я ему полностью доверяю. Дан может завязать мне глаза и подвести к обрыву, и я буду уверена, что со мной ничего не случится. Это убеждённость совершенно иррациональна, ведь мы знакомы всего ничего. Ничего не могу с собой поделать: я чувствую, что по-настоящему хорошо его знаю и знаю очень давно.

Сейчас мама бы сказала, что я наивная дурёха и мужчинам, тем более таким, как Дан, верить совершенно нельзя, но она далеко, а я слишком оглушена его близостью и собственным вожделением.

Что мы дошли до спальни, я узнаю по темноте и запаху Дана. Здесь он острее, концентрированнее — я ещё в прошлый раз это заметила.

Наш поцелуй неожиданно разрывается, и теперь я отчётливо слышу грохот собственного сердца. От него вибрирует грудь.

Прикрываю глаза, когда Дан запускает два пальца под пояс моих джинсов и расстёгивает пуговицу.

— Как ты хочешь? — его голос, звучащий рядом с моим лицом, глубокий и завораживающий.

— Не знаю… — шепчу я, растерявшись. — А ты как хочешь?

— Я спрашиваю, чего хочешь ты.

Чего хочу я? Не знаю… Всего, наверное. Мне понравится всё, чего захочет Дан. Потому что я хочу, чтобы ему было со мной хорошо… Стоп. Ошибка, Таня… Помнишь, преподаватель по логике говорил, что для конструктивной дискуссии нужно отвечать чётко на поставленный вопрос, а в противном случае велик риск перевести её в демагогию? Дан спросил, чего хочешь именно ты.

— Сними рубашку, — еле слышно шепчу я, ощущая, как начинают пылать уши.

Отступив назад, Дан подцепляет края моего свитера и тянет его вверх. Я закрываю глаза и поднимаю руки. Кружевное бельё, надетое на мне, в магазине смотрелось красиво. Не о чем беспокоиться, как бы сильно нишумели голоса в голове.

Взгляд Дана свободно опускается мне на грудь, в то время как его пальцы расстёгивают рубашку, как я и попросила.

— А чего хочешь ты? — спрашиваю я, старательно борясь с желанием сгорбиться, чтобы немного себя защитить.

— Ты за равные условия, да? — Наверное, этот вопрос мог бы прозвучать шутливо, но на лице Дана нет ни тени улыбки. — Это. — Он кивает, указывая на мои бёдра, и сбрасывает расстёгнутую рубашку. — Сними.

Прикусив губу от растущего напряжения, удовлетворяю его просьбу и, наклонившись, начинаю избавляться от джинсов. Модель скинни туго сидит на бёдрах (спасибо Василине, которая выбрала именно её), и едва ли получается делать это грациозно. Но когда поднимаю глаза, Дан смотрит на меня так, что мысли о собственной неуклюжести полностью улетучиваются. Я не знаю второго такого человека, который умел бы ласкать и зажигать тело одним только взглядом.

— Отлично выглядишь, красавица, — хрипло говорит Дан, берясь за пряжку ремня. — Так чего хочешь ты? Последнее пожелание.

Кровь, нагретая вожделением, беснуется во мне так, что закладывает уши. Я — это снова не я. Потому что в жизни Ракитина Таня далека от такого поведения и подобных мыслей.

Делаю шаг к Дану и, коснувшись его плеча, встаю на цыпочки. Это действительно не я, ну или я плохо себя знаю. Дан умеет смотреть так, что хочется его удивлять, будучи безбашенно-смелой.

Дотронувшись губами до его виска, немного переиначиваю фразу, которую он сказал мне на ухо в наш первый раз. Грубое грязное слово обжигает язык и делает жар внизу живота невыносимым.

С колотящимся сердцем я отстраняюсь и заглядываю Дану в глаза. Произнести такое и смущённо отвести взгляд — означает струсить.

Его зрачки вспыхивают, окрашиваясь чернотой, а ладонь вдруг перехватывает мои скулы.

— Как скажешь, — глухо вибрирует у меня на губах, и в следующее мгновение я падаю на кровать.