Глава 22. Ирина

Переживай, не переживай, на улицу выходить было нужно. Найти хозяина дома, выяснить, сколько сейчас времени. Узнать, что с машиной отца, возможно ли что-то сделать. Я понятия не имела, в каком состоянии остался Гетц, получится его спасти или нет. Подлежит ли он ремонту, сколько этот ремонт может стоить.

Денег на новую машину у меня не было, но я могла взять кредит на ремонт старой или покупку подержанной. Скромному бизнесу Цыплаковых ни в коем случае нельзя оставаться без автомобиля, даже на пару дней.

В самом крайнем случае, думала я, можно переехать на несколько лет к родителям, квартиру же в Иркутске сдавать для погашения долга. От одной мысли, что придётся жить на побережье, недалеко от счастливо женатого Голованова, становилось дурно, но оставить родителей без помощи я не имела права. Сама накуролесила – самой и исправлять.

Вышла на крыльцо, огляделась. Почти заброшенный двор, неухоженный газон с пожухшими островками сорняков. Сквозь серую, покорёженную тротуарную плитку пробивалась трава. Неуютно, но в то же время ничего лишнего – просто дом, в котором давно не живут.

Глеба не было видно, я обошла строение и оказалась на заднем дворе, там картина была более обжитая, приятная глазу. Шуршали автоматические оросители, поливая сочную зелёную растительность. Небольшой островок цветной плитки у высокого крыльца веранды, навес, увитый плющом. С декоративной арки из арматуры свисали грозди плетистой розы, издающий тонкий аромат. Стол и стулья из ротанга. Голованов, собственной персоной, сидящий ко мне спиной.

Но не бесхитростный садовый дизайн, оставшийся здесь, я уверена, с конца двадцатого века, привлёк моё внимание. Не широкие мужские плечи, с небрежно накинутой лёгкой рубашкой, не яркие лучи солнца, падающие на макушку Глеба, отчего шевелюра становилась почти рыжей, и светлые волоски на руках отливали золотом. А самая обычная бельевая верёвка, протянутая от столба навеса к арке с ремонтантной розой.

На верёвке, прицепленной на обычные, пластиковые прищепки, висела вся моя одежда, от блузки до… трусов. Белое кружево с кокетливым бантиком спереди болталось в тени навеса, как поднятый белый флаг моего поражения.

Я обогнула Глеба, быстро подошла к верёвке, не веря глазам. Постирано? Мои вещи сушились после стирки? После вчерашнего ливня, грязевых потоков, по которым пришлось топтаться, я решила, что с ними стоит попрощаться, а они висели себе – расправленные и сухие, колыхаясь на лёгком ветру. Дотронулась я почему-то до трусов, словно не верила, что это не галлюцинация.

– Я не знал, на какой режим можно ставить, поэтому постирал руками, – услышала я голос сзади.

Постирал? Постирал руками?

 – Ты постирал мои трусы? – Я резко повернулась, посмотрела на Глеба, не веря ни ему, ни себе, ни своим глазам, ни ушам.

Господи… абсурд какой-то. Я отлично знала, что у мужчин, помимо первичного полового признака, имелись так же две руки, две ноги, голова. Любая особь мужского пола могла постирать что угодно, даже мои трусы, но не Голованов же.

– Те, которые ты спрятала под наматрасником, кстати, тоже, – ответил он, смерив меня странным взглядом.

– Трусы? – повторила я.

– Не вижу проблемы, – пожал плечами Глеб и нагло подмигнул: – Не чужие люди.

– Откуда ты знаешь, что я забыла в твоей кровати трусы?

– Это моя кровать, Цыпа! – Он раскинул руки, демонстрируя широкий размах.

Даже сидя, Голованов казался огромным, по сравнению с ним, я – Простак, гном из Диснеевского мультфильма «Белоснежка и семь гномов». Свисающие рукава и тянущийся по земле подол абайи красноречиво дополняли образ.

– Лия нашла? – засияла я, позабыв собственное удивление от того, что Голованов позаботился, в чём мне возвращаться домой.

– Чой-та? – съехидничал он в ответ, пародируя доктора Быкова из сериала «Интерны», прищурился, оглядел меня с ног до головы, продолжил: – Задницей чую связь между диверсионной заброской трусов в мою постель и вчерашними событиями, но сути уловить не могу. Поведаешь, Цыпа?

Он откинулся на спинку из ротанга, вытянул ноги, окинул меня насмешливым взглядом, облизнул губы и, наконец, посмотрел мне в глаза.

– Какая я тебе Цыпа? – взбеленилась я. – С женой в таком тоне разговаривать будешь!

Глеб в ответ сложил руки замком на груди, приподнял одну бровь, издал звук, похожий на понукание коня, насколько я вообще могла представить этот звук.

 – Ир, серьёзно. Ты всегда была готова отморозить уши назло Ким Чен Ыну, но вчера сама себя переплюнула. Не настолько ты отбитая, как хочешь казаться. Что произошло? Кто тебя обидел? – последнее Глеб произнёс спокойно, без ёрничества, внимательно смотря на меня.

 – Ты... – Я отвернулась и уставилась на покачивающийся на ветру белый кружевной стяг моего поражения.

– В этом я не сомневаюсь. Что я сделал, Ира?

Лучше бы он не начинал этот разговор. После перевала я почти забыла, что поймала Голованова с белобрысой шваброй и знаю, какого цвета были на ней трусы. К мысли же, что всегда, что бы ни случилось, он выберет её – я привыкла, срослась за столько лет.

Наверное, так себя чувствуют люди с ограниченными возможностями. Привыкают, что у них нет руки или ног, зрения, слуха, приспосабливаются, живут полной жизнью, потом случается нечто и  калёным железом выжигает в мозгу понимание, чего не хватает в жизни.Не хватает рук, ног, зрения, слуха. Начинает казаться, что болят ноги, несмотря на перебитый позвоночник, но это фантомная боль. Вот и моя боль – фантомная.

– Ира? – повторил Глеб. – Что я сделал?

– Я видела тебя с… Лией. – Чудом у меня хватило выдержки не назвать вслух жену Голованова лахудрой, шваброй или Лох-несским чудовищем.

– Серьёзно? Где?

– В торговом центре, – я назвала, в каком именно, – ты примчался за ней, купил ей трусы цвета невинности, уехали вы вместе.

Слыша себя, я отчётливо понимала, насколько глупо это звучит, но ведь от этого ничего не меняется. Он приехал, стоял у кассы, купил Лие комплект нижнего белья, посадил её в свой внедорожник. Факты остаются фактами, как бы они ни звучали. Голованов, несмотря на ветвистые рога, продолжает любить жену. А я… так… временное развлечение, само свалившееся в руки, как переспевший инжир на землю.

– Все-таки отбитая, – проговорил Глеб.

Резко встал, сделал несколько широких шагов ко мне, подхватил за талию, впечатав в своё тело, вернулся к столу, усадил меня на столешницу, одним движением раздвинул мои ноги, чтобы встать ближе, зафиксировал свои руки сбоку от меня, тем самым лишив возможности выбраться.

– Цыпа, ты серьёзно думаешь, что я примчался в торговый центр за женой? Пошёл на примирение? Спал с ней после другого мужика?

 – Да, – пискнула я.

А что я должна думать? Поверить в совпадение? В несчастный случай с падением с высоты и прицельным попаданием причинным местом в причинное? Волшебство какое, вы посмотрите!

– Я заехал за ней, потому что нас ждал судья на предварительной беседе перед разводом. Она не явилась. Пришлось забирать и тащить. Всё!

– А трусы?!

– Сегодня день нижнего белья? Что в этот раз с трусами?

– Она выбирала белье, сказала, что красное ты не любишь, поэтому взяла светло-розовое!

– Тебе сказала? – распахнул глаза Глеб.

– Подружке.

– Подружке она может говорить что угодно. Покупать, что ей хочется, любого цвета, хоть розового, хоть серо-буро-малинового. В конце концов, трусы – необходимая часть гардероба каждого человека. Ко мне трусы Лии не имеют никакого отношения! Подумай, Ир, просто возьми и подумай, хоть это с непривычки сложно: она изменила мне. Из-ме-ни-ла! Я своими руками стаскивал с неё мужика. По-твоему, я прощу, пойду мириться, захочу знать, какого цвета там труселя?

– Ты любишь её, когда любят – прощают!

– Нет. Не все прощают, даже когда любят. – Он внимательно посмотрел на меня, я тут же отвернулась, потому что не хотела, чтобы были видны навернувшиеся на глаза слёзы.

– Ты выбрал её. Её выбрал. – Я попыталась вырваться, в итоге одним движением оказалась впечатана в крепкий торс, вдохнула запах голой кожи – рубашка на Глебе была распахнута. – Ты даже не узнал меня, тогда.

Почувствовала, как мужские руки сдавливают сильнее, прижимают крепче. Я не могла пошевелиться, лишь слышала гулкое, равномерное и сильное сердцебиение Глеба. Вот оно, его сердце, бьёт под рёбрами, под кожей, стучит, а моё разбилось семь лет назад, растеклось колкими осколками по крови, по сей день режет.

– Узнал, – услышала я. – Ты теперь взрослая девочка, должна понимать, что мужчина, проживший семь лет с одной женщиной, никогда не перепутает её с другой. А ещё знать, что я никогда, ни с кем не перепутал бы тебя. Я понял, что ты – это ты, в первое мгновение, как только раскрыл глаза. Не смог отказаться, просто не смог. Если бы я знал, что у тебя никого не было, конечно, отказался бы, не стал, а так… Вокруг тебя парни табунами ходили, ты вертела ими, как хотела. Руслик этот несчастный, – усмехнулся он в мою макушку. – В голову не приходило, что ты… девственница.

– Но? А потом?

– А потом я не мог выбрать тебя. Считал, что Лия беременна.

– У вас же нет детей, – опешила я. – Считал?!

Кажется, я начала понимать.

– Обманули дурачка на четыре кулачка, – ухмыльнулся Глеб.

– Ты жил с той, которая обманула тебя таким образом?.. – Что это, если не любовь?

– Я жил с ней до этого семь лет. Семь. В любом случае, как честный человек, я должен был жениться.

– А я?

– А ты упёртая младшая сестра моего лучшего друга, которая всегда добивалась своего, неважно, что это – мороженое, билеты в дельфинарий, поступление в институт в Иркутске, лишение невинности с тем, кого ты назначила на эту роль. Есть то, чего ты не добилась?

– Не прыгала с парашютом, не построила замок в центральной полосе, не научилась плавать баттерфляем, – ответила я первое, что пришло в голову.

– Сильно хотела?

– Вообще-то, нет, – призналась я. Совсем не хотела. – Тебя хотела.

– Получила, – спокойно ответил Глеб, заставив меня перестать дышать. – Считай меня своим.

Получила? В каком смысле? Всего? Совсем? Надолго? Навсегда? А что мне теперь с этим делать? Я привыкла Голованова хотеть, добиваться, строить коварные планы по соблазнению, унижению, уничтожению, что делать вот с таким – спокойным, покорным божьей воле в моем лице  Глебом я не знала.

– Пойдём, накормлю тебя, моя госпожа, – будто прочитал мои мысли Глеб. – Я приготовил куриный бульон, индейку с грибами, на гарнир рис. Могу по-быстрому соорудить овощи на гриле, если хочешь.

– Ты умеешь готовить?

– Умею. Я, Цыпа, всё умею: и готовить, и убираться, и даже стирать женские трусы. Правда предпочитаю, чтобы этим занималась женщина, потому что работаю по двенадцать часов, а приходить в засранный дом с пустым холодильником противно.

– Но ведь женщина тоже может хотеть работать. – Я семенила за Глебом, подхватив подол абайи.

– Женщина не должна хотеть работать, – широкие плечи качнулись, – что за мужик с ней рядом, если она прямо хочет работать? – Он остановился, развернулся, посмотрел на меня. – Серьёзно, больше хотеть нечего? Работа для женщины – зло.

Я аж головой мотнула от неожиданности. Вот это суперприз мне достался! Не знаешь, в какой угол поставить кубок! В подвал, если только. В таких старых, южных домах обязательно должен быть огромный подвал.

– По-твоему, женщина никчёмное, ни на что не способное существо?

– Такого я не говорил, – резко ответил Глеб. – Цыпа, работа – это то место, где постоянно имеют. Не начальство, так подчинённые, не подчинённые, так клиенты. Место, где нужно бороться, толкаться, конкурировать, меряться тестостероном. Чем выше должность и больше выхлоп, тем сильнее стресс. Биоритмы женщины, её гормональный фон не приспособлены к такому давлению.

– Как врач и человек говоришь? – елейно пропела я, чувствуя, как во мне просыпается воинствующая феминистка.

– Как мужчина, – спокойно ответил он, усаживая меня за обеденный стол. – Так что с бульоном? Будешь?

– Буду.

Голова шла кругом, я словно смотрела в сломанный калейдоскоп, в котором цветные стёклышки не собирались в ровный узор. Всё время какой-нибудь камушек выпадал, нарушая сложившуюся картинку мироустройства.

Голованов вёл себя и рассуждал о женщинах, как доисторический австралопитек, в то же время кормил вкусным домашним обедом, между делом нарезая салат из свежих овощей. Он заявил, что не простит Лию никогда в жизни, и я поверила ему, потому что сама не простила бы предательство никогда в жизни. Сказал, что могу считать его своим, не просил ничего взамен. При этом не сказал, что любит меня. Он даже не сказал, что не любит Лию.

Хотелось визжать от неопределённости, а после – от того, что делал Голованов с моим телом прямо там, на кухонном столе, от удовольствия. Интересно, какие струны он задевал, что моё либидо взлетело до космических высот, заставляя испытывать острое желание близости несколько раз в день. Причём именно с Глебом. Только и только с ним.

А ещё… Он узнал меня тогда. Узнал. Узнал! И то на выдохе: «чёрт» принадлежало мне. Поцелуи, каждый, от самого мелкого, невесомого, до жаркого, глубокого, настырного принадлежали мне. Впервые за долгие годы я поняла, что не жалею, что пришла той ночью в постель Глеба. Он был моим той ночью от затылка до пяток – мой и только мой. Кому-то нещадно мало. Для меня же – несметные богатства, больше, чем в пещере Алладина.                

Он сказал: «считай меня своим», я же всегда была его. Иррационально, глупо, беспечно – я ликовала, позабыв о том, что случилось на перевале, о родных и близких, обо всём белом свете.

А родные и близкие меня помнили. Ближе к вечеру Глебу позвонил Коля, в тот момент я устроилась на коленях Глеба, обхватив его шею руками, уткнулась в неё носом, притворяясь, что дремлю, он держал меня за талию одной рукой, второй осторожно перебирал волосы.

– Да, – тихо ответил Глеб, думая, что я сплю.

– Как она? – услышала я хмурый голос Коли.

– Нормально.

– Домой собирается?

– Колёк, дайте девчонке отойти… Я вчера пересрал, представь, каково ей было.

– Я-то ладно, но родители… Нюта сдерживает, но долго оборону держать не сможет.

– Ладно, – шепнул Глеб и отложил телефон в сторону.

Выехали мы на красной Мазде СХ5 – машине Лии, которую он забрал и возвращать, как оказалось, не собирался. На внедорожник Глеба было страшно смотреть. Меня охватила паника от одного вида битых боков, разбитого лобового стекла, покорёженной двери. Сколько же будет стоить ремонт? Я понимала, что Глеб не предъявит мне счёт, но… ведь это моя вина, а Голованову деньги не с неба падают. Они вообще никому с облака не валятся в виде непредвиденных осадков из купюр с Бенджамином Франклином на лицевой стороне.

– Не переживай, КАСКО покроет.

А вот ремонт папиного таракана никакое КАСКО не покроет, это я поняла, как только мы подъехали к дому. В дальнем углу, при входе, стояла груда искорёженного металла. Оказалось, Гетц скатился по насыпи на следующую ступень серпантина, перевернулся несколько раз, а потом шлёпнулся ещё раз плашмя на крышу. По счастливой случайности маленькая машинка не создала больших проблем, ведь внизу могли ехать люди, оказавшиеся волей судьбы в непогоду на перевале. Пострадать. Погибнуть!

Меня трясло как в лихорадке, когда я встала, словно вкопанная, у ворот. Через минуту подскочил Алёша и выдал наше появление визгливым:

– Ириша приехала с Епушкой!

Сразу же выскочила из летней кухни мама, отбросила в сторону фартук, который держала в руках, накинулась на меня с объятиями и слезами, причитая на все лады, хватая меня то за лицо, то за руки, то за плечи, повторяя, как заведённая:

– Господи, Пресвятая Богородица, спасибо, спасибо, спасибо!

– Ох, ты ж! – пробубнил папа, прижав меня к себе. – Вот и хорошо, вот и славно, живёхонькая, вот и ладно.

– Папа, прости, – заревела я, отчаянно шмыгая носом. – Я тебе машину куплю, другую, новее.

– Дался тебе этот кусок железа, – отмахнулся папа. – Думать о нём.

Потом сидели в привычной беседке под моим окном. Коля рассказывал, как отправился с самого утра на перевал с эвакуатором, привёз таракана домой, что сказал мастер при беглом осмотре, и что решили по итогам: Гетца продать на запчасти – движок, например, совсем не пострадал при падении, – а кузов на металлолом. В конце сезона сложить всё, что получится, плюс у Колька есть заначка – всё-таки подводники не последний хвост без соли доедают, – и купить новую машину. Давно пора.

Отец деловито советовался, какую машину лучше взять. На минивен замахнуться? Глеб кивал, охотно отвечал, Коля активно поддерживал беседу, как и Нюта, которая разбиралась во всём, в чём разбирался муж. Может быть, даже устройство ядерного реактора на подлодке знала, если это не военная тайна, конечно.

А я… Так паршиво мне не было никогда в жизни, даже когда приехала злосчастной ночью домой накануне свадьбы Глеба, или очнулась после первого года самостоятельной жизни, поняв, что умудрилась за год наворотить такого, что расплачиваться, возможно, придётся всю жизнь.

 Я тихо всхлипнула и не смогла сдержать очередных слёз.

– Ир, перестань, – попытался проявить сочувствие Коля.

– Оставь её, – зафырчала Нюта, ткнула со всей силы костяшками пальцев ему в ребра, а потом ещё и ущипнула. Коля зашипел, но руку не убрал, не отодвинулся.

– Да что её колбасит-то, как на максимальной глубине погружения… Чокнуться можно!

– Понимаешь, в чём дело, Колёк, – с улыбкой ответил Глеб, пододвигая меня ближе к своему боку. – Если бы мы с тобой выбрали друг друга, нам бы было зашибись. Мы бы бухали вместе, баб снимали, понимали с полуслова – красота! Но мы выбрали женщин, а это совсем другая история.

– Согласен, – вдруг ответил папа.

Глеб уехал ближе к ночи, сказал, что завтра рано на работу, нужно выспаться, отдохнуть, и что-то мне подсказывало, что он не имел в виду посткоитальный цистит, от которого меня оберегал. На прощание поцеловал меня при всех, начисто игнорируя недовольно вздыхающего Колю и счастливо улыбающуюся маму. И оставил ключи от Мазды папе.

– Держите, всё равно я не пользуюсь.

– Ты что? Не дай бог что случится.

– Страховка покроет, – небрежно кинул Глеб.