Глава 23

Мила

Вернувшись в комитет после разговора с Кондратьевым, я почувствовала себя школьницей, которая через пару недель должна переехать в другой район. Как будто одной ногой уже в новой жизни и одноклассники стали почти чужими. И все, что происходит, — не особо интересным.

Я отдала заявление об увольнении секретарше председателя, и через полчаса он вызвал меня к себе.

— И как это понимать, Людмила Павловна? — сурово сдвинул брови Суходолов.

— Все вопросы к Константину Сергеевичу, — мстительно улыбнулась я. — Мне открытым текстом было сказано, что лучше уйти по-доброму, потому что аттестацию я не пройду.

— Развели тут бардак! — рявкнул он, хлопнув по столу ладонью. — Вы тут разбираетесь между собой, а работать кто будет?

— Понятия не имею, — я пожала плечами. — Всеволод Игоревич, видит бог, я этого не хотела. Но даже если вы убедите Езерского, что он не прав, я не останусь. Заявление с третьего апреля, предупреждаю заранее.

— М-да… — Суходолов издал странный звук, то ли скрип, то ли рык. — Куда пойдете-то?

— Обратно в поле. Я практикующим юристом была, если помните. И, говорят, довольно неплохим. Еще не все забыла.

— Были бы плохим, никто бы вас начальником отдела не поставил. Это не Езерский решал. Ладно, идите. Может, и правда так лучше. Удачи! Только дела все подготовьте до конца месяца и передайте Ставрову, временно его поставлю, а там посмотрим.

Я вышла из кабинета с ощущением легкости и пустоты. Как будто оборвала последнюю ниточку, связывавшую меня с этим местом. И да, с чувством глубокого злорадного удовлетворения. Клизма Коту обеспечена. Пусть маленькая, но месть. Я вообще не злопамятная. Отомщу — и забуду. Но это не точно. Что забуду.

А может, и правда на алименты подать? Квартира? Ничего не знаю, это подарок ребенку, никаких нотариально заверенных условий мы не подписывали. Как и алиментного соглашения, все было в устной форме. Отцовство установлено внесудебно, добровольно, по заявлению отца, в свидетельстве о рождении он записан. Если заерепенится, назначат по суду генетическую экспертизу. Откажется делать — все равно признают. Насчет последнего пункта имелись сомнения, но можно было уточнить у той же Юльки.

Я ведь и правда ничего не требовала, сам предложил. Но если мне объявляют войну, тогда извините. Собака-улыбака легко может стать собакой-кусакой.

Вся эта суета немного отвлекала, но только на работе. Вечером дома хотелось выть, поэтому остервенело занималась уборкой и, к великой радости Инки, пекла всякие сладкие вкусняхи. А вот ночью спрятаться было некуда. Ни терапевтический бокал подогретого вина, ни снотворное не помогали. Разум доказывал, что все сделано правильно, но тело и чувства объединились, утверждая, что я ДУРА. Против такого натиска ему было не устоять, и он нехотя согласился.

Дура. Да. Точно дура.

И что теперь? Позвонить и сказать, что погорячилась?

Да иди ты, Мила, скажет он, в жопу. И будет прав.

Все, дело сделано. Надо жить дальше.

В пятницу вечером, озверев от себя самой, я поцарапалась к соседке.

— Давай сыгранем во что-нибудь? — предложила, зная, что от настолки она не откажется.

— Через полчасика, — с готовностью откликнулась Полина. — И винишка бахнем. Сейчас Маху быстренько спать утрамбую.

За полчаса я успела отдраить плиту и посудомойку. Помыла руки, посмотрела на себя в зеркало. Ну и пугало! Кое-как скрученные волосы растрепались, серый спортивный костюм в пятнах и с дырой на локте. Переодеться? Ой, не видела меня Полинка страшной. Еще страшнее видела.

Прихватив шоколадку в качестве взноса в игровую пьянку, я отправилась к соседке. Открыла входную дверь — и икнула от неожиданности.

На площадке стоял Лешка. Кажется, я его чуть не убила.

— Э-э-э… — проблеяла очумело. — Ты… откуда?

— Из дома, — буркнул он, глядя исподлобья. Помолчал, отвернулся и заговорил. Вернее, попытался: — Мила! Мы тогда… Я… Да твою же мать! Мил, я приехал, чтобы… В общем, я тебя люблю. Вот.

У меня внутри словно петарда взорвалась.

— Что? — переспросила я, сомневаясь, не ослышалась ли.

Лешка упорно смотрел мимо и молчал. Меня начал разбирать какой-то дикий хохот, совершенно неуправляемый. Я сползла по стене на корточки, выронив шоколадку, закрыла лицо руками и заскулила, даваясь от смеха. Не над ним, разумеется, и уж тем более не над его словами.

Над тем, что, оказывается, можно быть такой идиоткой. Не увидеть и не понять того, что было под носом.

Лешка развернулся и пошел к лифту.

— Леш! — я резко поднялась и чуть не упала, потеряв равновесие. — Леш, подожди!

Он нажал кнопку вызова и только тогда повернулся в мою сторону. С таким взглядом, что я, по идее, должна была провалиться через перекрытия до первого этажа и ниже — в подвал. Но вместо этого обезьяной повисла у него на шее, да еще и ногами обвила для верности, потеряв тапок. Смех продолжал пузыриться, но сквозь него уже пробивались подозрительные всхлипы.

Лешка явно не ожидал такого развития событий, но выстоял. И даже покрепче прижал меня к себе.

— Я тоже тебя люблю, — нос и губы уткнулись куда-то ему в ухо, поэтому получилось невнятно.

И тут я наконец разревелась.

Щелкнул замок соседской двери. Видимо, Полина устала ждать и пошла за мной. Хмыкнула, увидев нас, и нырнула обратно. Лешка подтянул меня повыше и потащил в квартиру.

— Подожди, — на пороге я соскользнула и подтолкнула его внутрь. — Я сейчас.

Подобрала тапок, шоколадку, нажала кнопку звонка. Полина открыла тут же — наверняка стояла под дверью и смотрела в глазок.

— Извини, — я протянула ей шоколадку. — Боюсь, сегодня не получится.

— Да уж похоже на то, — хихикнула Полина. — Приятного вечера.

Лешка уже успел снять куртку и ботинки.

— А поесть в этом доме дают? — спросил он жалобно. — Извини, Мил, но я голодный, как собака.

Алексей

Когда эта зараза начала ржать, мне захотелось ее убить. С особой жестокостью. Возможно, меня даже оправдали бы. Ну или хотя бы зачли обстоятельства как смягчающие. Вместо этого просто повернулся и пошел на хер.

Идиот, блядь! Переименуем решку в орла! Самого себя переименуй. Алексей «Дебил» Рокотов — в самый раз.

— Леш! — она ломанулась за мной.

Иди ты в задницу, Мила. Смешно ей! Сейчас еще гундеть будешь: не обижайся, но мы же договорились.

Чего я точно не ожидал, так это того, что она повиснет на мне, как мартышка на пальме. А еще меньше — того, что сказала.

Она — чего?!

Хилая надежда, убитая наповал Милкиным хохотом, воскресла и подняла голову. И не только. Кое-что другое тоже привстало — как грубое материальное воплощение этой самой воскресшей надежды.

Милка начала шмыгать носом, из соседней квартиры высунулась какая-то стриженая девка в пижамных штанах, и я решил, что пора тащить трофей в нору. В норе одуряюще пахло чем-то съедобным. Я сообразил, что больше недели ел не пойми что и не пойми как. Даже те самые макароны с креветками не доел. Аж в животе заскулило.

Если Милка и удивилась, когда я попросил чего-нибудь на зуб, виду не подала. Вытащила из холодильника кастрюлю, накидала на тарелку тушеного мяса с картошкой, поставила в микроволновку. Уронила ложку, нагнулась за ней — и аппетит, только что такой могучий, лег на обе лопатки, побежденный магическими округлостями.

На счет раз одна моя рука оказалась у нее под кофтой, на два — другая в штанах.

— Ты же, вроде, есть хотел? — посмотрела через плечо Милка, приподняв брови.

Ох, какая теплая, мокрая! Как по маслу!

— Чего хотел? — переспросил рассеянно, потянув штаны вниз. Вместе с трусами — голубыми, в цветочек. — А, есть. Да… потом.

— Рокотов, ты что, трахаться пришел?

— А… да. Нет. То есть да, но… Ну да, а что? Ты против?

— А что, похоже на то, что я против? — она переступила через штаны и, обернувшись, снова посмотрела на меня с шальной улыбкой, от которой сердце сорвалось в резкий спурт.

Такой я ее последний раз видел в Замке бурь. В ту чумовую неделю. Все ледяные равнодушные маски облетели клочьями. Глаза сияли, губы приоткрылись так призывно, что было бы преступлением не пойти на этот зов.

Казалось, что все в первый раз. Да, собственно, в первый раз и было. Совсем другой уровень квеста, новый для меня. С Майкой? Ну да, тоже хватало нетерпения, волнения, счастья, но… совсем не так остро, чтобы на разрыв. Тогда все было предсказуемо и ожидаемо.

Милка подняла руки, словно сдаваясь, и я потянул через голову ее кофту.

— Лешка… — прошептала она тихо, жутко соблазнительно. — Ты решил исполнить свою мечту?

— В смысле? — не понял я.

— Перепихнуться принародно. Мы у всего соседнего корпуса как на ладошке сейчас. Даже бинокль не нужен.

— Ну так, по крайней мере, без советов обойдемся. Пусть дрочат молча.

Расстегнув лифчик, я пробежался губами по одной лопатке, потом по другой. Спина тут же пошла гусиной кожей.

— Милка, а ты знаешь, что у тебя на хребте шерсть растет?

— Чего?! — она возмущенно вытаращила глаза.

— Мягкая такая шерстка, тоненькая. Светлая. И вот она сейчас дыбом стоит. Так прикольно!

— Я бы предпочла, чтобы стояло что-то другое.

— Так проверь. А вдруг?

— Вдруг повезет? — едва прикоснувшись кончиками пальцев к вздыбленной ширинке, она тут же отдернула руку, словно дотронулась до раскаленного металла. — Ну надо же! И правда.

— А тебе не показалось? — я поймал ее руку и вернул обратно, крепко прижав. — Проверь получше.

Вспомнилось, как зимой стоял перед ней полностью раздетым, а Милка оставалась в брюках и теплом свитере, и этот контраст почему-то действовал здорово возбуждающе. Теперь было наоборот: я одет, а на ней не осталось ничего. Дотянулся до выключателя, и ее кожа заблестела серебром в свете уличных фонарей. Глаза ловили его и сияли — магически, мистически. Она словно обволакивала меня собой, и все происходящее казалось нереальным, как волшебный сон.

— Мила… — шептал я, растворяясь в ее легких прикосновениях, в ее дурманящем запахе. — Милка… люблю тебя.

Хотелось повторять это снова и снова, выпустив наконец сакральные слова на свободу. Привыкая к ним. Вслушиваясь в то, как они звучат. Смакуя на языке. Без сомнений и страха, что они будут отвергнуты. С радостью — своей и ее. Что дальше — сейчас это было неважно, об этом я не думал. Хотелось подольше задержаться в настоящем.

Все было так же, как и Восьмого марта. Ни в чем себя не сдерживая. Только вектор развернулся на сто восемьдесят градусов. Не последний раз — первый!

Черта лысого я теперь тебя отпущу, Мила!

Моя!

— Моя?

Это было довольно жестко — впечатав ее в стену, трахая так, словно поймал в подворотне. Но ей, походу, нравилось.

— Ну если так хочешь… — ответила, запрокинув голову, задыхаясь, а ее пальцы запутались у меня в волосах.

— А ты не хочешь?

— Хочу! И ты — мой!

— Полы помыть? Или посуду?

— Придурок!

— Твой же!

Потом я все-таки стряхнул с себя все лишнее и потащил ее на диван. Перекинув через плечо, как военный трофей. Целовал, кусал, облизывал — всю-всю. Потому что моя! И никак не мог ею насытиться, надышаться. И хотел ее, снова и снова. Даже когда уже выпал в нерастворимый осадок носом в подушку. Когда все вокруг плыло, в ушах звенело, а Милкины пальцы, едва касаясь, бродили по спине.

Ничего. Мы только немного передохнем — и продолжим, правда?

Я даже вспомнил потом, что страшно хотел есть. И собрался Милке напомнить, но не успел — потому что уснул. Наверно, так засыпают очень счастливые люди — мгновенно, на полумысли.