Глава 14

Женечка

Я, наверное, окончательно рехнулась. Чем иначе объяснить, что я лежу на диване в квартире Орлова и шальными глазами таращусь в не зашторенное окно? Там луна — почти полная, холодная, с голубым отливом. Смотрит на меня и как будто насмехается.

Я у него дома. Он за стенкой. Судя по всему, не спит, потому что из-под двери пробивается едва заметная полоска света. Силюсь что-то услышать, но нет, полная тишина, если не считать собственного сердца, которое грохочет как ненормальное.

Еще неделю назад я и подумать не могла, что наши пути могут пересечься, а сегодня у него, вместе с Мариной, и он знает, что это его дочь. Что вообще происходит с моей жизнью? Почему в одночасье все перевернулась с ног на голову? Дом, работа, мужчины. Все смешалось, и я не представляю, как выплыть и не захлебнуться.

Под боком тихо сопит Маришка, и я тихонько обнимаю ее, целую в щечку, пытаясь за материнскими чувствами спрятаться от всего остального. От тревог, от смятения, от того горячего сгустка, что пульсирует в животе. Внезапно и очень неуместно вспоминаю, что я женщина. Молодая и вроде как даже привлекательная. И у меня очень давно не было ни свиданий, ни чего-то большего. И что самое жуткое, я об этих свиданиях даже не задумывалась, пока рядом снова не появился Орлов.

Ничему меня, видать, жизнь не учит. Сколько бы грабель поперек дороги ни лежало — все соберу и для верности еще дважды попрыгаю. Ругаю себя, пыхчу, а у самой сердце все равно как заполошное бьется. Не могу не думать, не могу отключить эмоции. Здесь уже все намешано, кипит, выплескиваясь через край: и надежда, и обида, и ревность, и недоверие, и дурацкая радость.

Я не понимаю сама себя. Свою реакцию на этого мужчину, который уже однажды прошёлся по мне так, что долго из осколков пыталась собрать себя прежнюю, да так и не собрала — не хватало чего-то. Пустота в груди острой занозой засела и все эти годы мешала дышать, мешала забыть. Мешала начать что-то новое.

Я злюсь на себя за то, что так и не завела другие отношения, не вышла замуж, не родила еще пяток детей для другого мужчины. Ничего не сделала. Некогда было, не хотелось, довериться было страшно. А сейчас, когда Денис снова нарисовался на горизонте, меня даже мысль о том, чтобы с кем-то связаться, кажется отталкивающей.

Нельзя так, Женечка, нельзя.

Уговариваю сама себя, пытаюсь напомнить, как было больно в прошлый раз, каким крахом обернулась мое мнимое счастье. Тогда я чуть не сдохла, провалившись в дикую депрессию, а теперь даже на это у меня нет права. Я уже не просто влюбленная дурочка, я — мать, которая прежде всего должна думать о благополучии своего ребенка.

Ребенок…

Я так жалею, что меня сегодня не было рядом, что не могла понаблюдать за Маришкой, как она смотрит на Дениса. Мне нужно знать ее эмоции, нужно видеть, что я не ошиблась, дав добро на их общение. Мне хотелось видеть не только ее, но и самого Орлова. Надо понять, что это было: пустая блажь и желание заявить «мое» или ему действительно не плевать на мою девочку.

Боже, столько вопросов в моей голове. Столько противоречий. С ума сойти.

Времени давно за полночь, но я так и не сплю. Меня не просто потряхивает, а уже буквально подкидывает на диване. Хочется вскочить и бежать. Куда? К кому? От кого? Не знаю.

Встаю и тихо прохожусь по комнате, потому что нет сил лежать. У меня давно все пересохло во рту и безумно хочется пить, но я боюсь выйти из комнаты. Вдруг хозяин все еще не спит? Не уверена, что готова столкнуться с ним лицом к лицу.

Однако спустя полчаса проблема становится просто непреодолимой. Чем больше я нервничаю, тем сильнее потеют ладошки и тем ярче приступы жажды. Поэтому все-таки решаюсь.

Приоткрыв дверь, выглядываю в коридор. Тихо, света нет. Все уже давно спят, одна я с выпученными глазами крадусь на кухню, очень стараясь не шлепать пятками и ничего не задевать. В темноте ничего не разобрать, приходится ориентироваться на ощупь, по стеночке, шаг за шагом.

Когда добираюсь до кухни, кажется, что уже целая вечность прошла. Здесь немного светлее — с улицы проникает бледный свет фонарей. Я нахожу кружку, наливаю воды и тяжело опускаюсь на стул.

Пью медленно, не торопясь, чувствуя, как холодная вода скатывается по пищеводу. Вроде становится легче, по крайней мере, утолила жажду. Во всем остальном по-прежнему сложно.

Прикрыв глаза, прислоняюсь спиной к стене и снова думаю, плыву в своих мыслях, утопаю в них.

— Женя.

Мне кажется, я слышу голос Дениса. Дурацкий сон.

— Жень, — прикосновение к плечу, от которого будто огненными штырями пронзает.

Подскакиваю на месте, озираюсь по сторонам безумным взглядом и понимаю, что заснула. Прямо на кухне. Сложила руки на столе, уткнулась в них носом и захрапела.

Вот дурочка.

Рядом со мной стоит Денис. Я не могу в темноте рассмотреть его лица, но чувствую, что смотрит. Его взгляд проходится по коже электрическим хлыстом, вызывая приступ паники.

— Ты чего здесь? — спрашивает тихо, едва различимо, но от его голоса у меня дрожь под коленками.

— Вышла попить и заснула, — оправдываюсь, поднимаясь со своего места.

Мне бы уйти, сбежать обратно в комнату, но Денис стоит прямо передо мной, перекрывая дорогу. Он так близко, что я ощущаю жар его тела. Или это просто паранойя, которая разыгралась в его присутствии?

— Я тебя разбудила?

— Нет. Мне не спится. Сам вышел за водой и смотрю, ты сидишь. Вернее, лежишь.

— Я просто вчера так устала, перенервничала.

Боже, почему я все время пытаюсь оправдаться, почему мне так неловко в его присутствии? Я снова радуюсь темноте, которая надежно скрывает мои румяные щеки.

— Пойду, пожалуй. Позволишь? — хочу пройти мимо, но Орлов даже не думает сдвигаться в сторону. — Денис?

Чувствую, как его пальцы прикасаются к моим, и земля уходит из-под ног.

— Иди, — говорит, а сам даже с места не сдвигается.

— Спать пора, поздно уже…

— Поздно, — соглашается Денис.

В темноте я вижу только отблески уличного света в его глазах. Зачем он на меня так смотрит? Это просто невыносимо.

— Денис? — получается очень тихо и жалобно.

— Прости меня, Жень.

— За что?

У меня много версий ответа: за то, что бросил тебя; за разбитое сердце; за то, что я, козел такой, начал с тобой встречаться, будучи несвободным. Но у него другой вариант:

— За это.

Я не успеваю даже вдохнуть, как он зарывается рукой в волосы на затылке и притягивает к себе. Его губы накрывают мои. Не жестко, не грубо, но не давая ни малейшей возможности отстраниться, забирая остатки моего кислорода и здравого смысла. Я только чувствую, как в голове все плывет, колени теряют твёрдость, а пониже пупка собирается горячий пульсирующий сгусток.

Только он мог так целовать. Всегда. Только он.

Я пытаюсь вспомнить, что должна его ненавидеть, презирать, должна влепить ему пощечину и оскорбиться до глубины души. Только не получается. Сердце гремит, едва справляясь с напором крови, мозг напрочь отказывается работать.

Я снова тону, как когда-то раньше, когда весь мой мир кружился только вокруг него.

— Денис, я не могу, — мне все-таки хватает сил упереться дрожащими руками ему в грудь.

Жалкая попытка остановить. Не его — себя. Потому что дурею от его губ, от того, что в мой рот вторгается его язык. Слишком знакомый, слишком родной и при том совершенно чужой.

Предатель! Ненавижу. Ненавижу…

— Не отталкивай меня, — он дышит так, словно бежал много километров. Снова притягивает к себе, прижимает к своему телу. В живот упирается доказательство его возбуждения.

— Ты не понимаешь, нам нельзя.

— Ты права… я не понимаю. Уже ничего не понимаю, — подхватывает меня за бедра и усаживает на стол.

— Орлов! — я сползаю обратно на пол, но увернуться не успеваю.

Оказываюсь в плену его рук. Кругом его запах, его прикосновения, от которых моя женская сущность оживает, выбиваясь из-под власти тотального самоконтроля.

Мне хочется, чтобы он продолжал. Хочется почувствовать его всего. Хочется рваных стонов и одного дыхания на двоих.

Идиотка.

Уклоняясь от жаждущих губ, разворачиваюсь к нему спиной, наивно полагая, что так будет проще справляться с безумием, разгорающимся в крови.

Как бы не так. Наглец даже не думает отстраняться. Наоборот, упирается руками в столешницу по обе стороны от меня, и я каждой клеточкой чувствую его напряженное тело, горячее дыхание на своей шее.

— Нельзя, — повторяю, как заведенная, — нам нельзя.

— Жень…

— Ты все еще женат.

— Осталось немного, и Танька исчезнет из моей жизни.

— И что? Что с того, что она исчезнет? Разве это изменит то, что произошло между нами? Сотрет из памяти те слова, что ты тогда сказал?

С тихим стоном он упирается лбом мне в затылок.

— Ты не представляешь, как мне хочется все исправить. Я бы жизнь отдал, чтобы изменить прошлое.

— Это просто громкие слова, — я боюсь шевелиться, потому что от каждого движения все сильнее чувствую жар его тела. Он пробивает меня насквозь, мешая трезво думать, толкает навстречу к бездне, — ты выбрал тогда ее. Не меня. А теперь поешь о том, что хочешь чего-то изменить.

— Ты не понимаешь.

— Так объясни? Скажи хоть что-нибудь, чтобы я поняла твои поступки, — мне хочется заставить его говорить.

Чтобы он отвлёкся, перестал прикасаться, но добиваюсь совершенно противоположного эффекта.

— Не могу, — рука скользит по бедру и ныряет под широкую футболку. — Я чувствую, как ты дрожишь.

— Мне холодно.

— Неправда, — прикусывает мочку уха. Глупо отрицать очевидное. Меня трясёт, но в тех местах, где прикасаются его руки, кожа просто пылает. Он снова прикусывает кожу на шее, тут же пройдясь по укусу языком. — Ты такая красивая.

Я не знаю, что красивого он во мне видит. У него жена как с картинки, и я такая… никакая. Усталая, осунувшаяся, с головой, полной проблем. Но тем не менее я верю ему. Или просто так хочу поверить, что здравый смысл стыдливо отворачивается.

Его руки под футболкой, и прикосновения с каждым мигом становятся все настойчивее. Теплые пальцы обводят впадинку пупка, поднимаются выше, прикасаясь к груди сначала невесомо, вызывая толпу мурашек, падающих сплошной полной по рукам и спине. Потом сжимает, вынуждая от удовольствия прикрыть глаза. Вторая рука тоже гладит живот, медленно опускаясь, сдвигает резинку белья и ныряет ниже. Прикасается там. Ласкает, задевая чувствительные точки.

У меня закрываются глаза. Невольно развожу бедра. Трусь о его пах, забыв о том, что меня останавливало раньше.

— Женечка, — тихий шепот, — если бы ты знала, как я по тебе скучал.

Если бы ты знал, как я сходила без тебя с ума…

У меня нет сил сопротивляться. И желания тоже нет. Я так давно не чувствовала себя нужной и желанной, и мне так отчаянно этого хочется. Хоть на один вечер оставить проблемы и раствориться в его объятиях.

Я пожалею об этом завтра, договорились? Назову себя самыми плохими словами, плюну на свое изображение в зеркале и даже выдеру себе клок волос в качестве самобичевания. Но это все будет завтра, а сейчас я откидываюсь на крепкое плечо, позволяя трогать себя, где он хочет и как хочет.

Дурею от ласк и едва держусь на ногах. Орлов чувствует это, продолжает доводить меня до состояния, когда уже не остается ничего, кроме голых инстинктов и желания обладать чужим телом.

Я даже не понимаю, как оказываюсь без нижнего белья. Только чувствую, как на поясницу давит тяжелая рука, вынуждая прогнуться. Опираюсь на стол, от нетерпения закусываю губы, но все-таки всхлипываю, когда он входит. Медленно, плавными движения погружаясь все глубже, пока не проникает полностью.

Ждет несколько секунд, едва справляясь с дыханием, а потом начинает двигаться. Неторопливо, наслаждаясь каждым мгновением, каждым соприкосновением. Я веду бедрами ему навстречу, чувствую, как тугой член внутри заполняет меня, растягивает.

Так сладко.

— Еще, — молю в беспамятстве, и движения ускоряются.

Невыносимая пытка. Колет будто раскаленной иглой и расползается по венам истомой. Низ живота пылает, пульсирует, трепещет. Все мои ощущения концентрируются на этих движениях, связывающих нас в одно целое.

— Сильнее, — срывается стон с губ.

— Я сейчас кончу.

От этого признания и хриплого сдавленного голоса голова хмелеет, как от хорошего вина. Мне давно такого не говорили.

— Денис…

— Давай, Жень, — накрывает пальцами чувствительную точку, гладит ее, надавливает, усиливая ощущения, — давай.

И я будто срываюсь в пропасть. Запрокидываю голову, открыв рот в безмолвном крике, цепляюсь пальцами за край стола, выгибаюсь. Меня накрывает горячей волной удовольствия, настолько острой, что граничит с болью. Скручивает в сладких судорогах. И хочется, чтобы они продолжались вечно.

Денис делает еще несколько отрывистых глубоких толчков и с хриплым рычанием рывком выходит из меня. Я чувствую горячие капли на коже, не менее горячие слезы на щеках. Я не реву, они сами. Мне сейчас так хорошо, как не было уже много лет.

Орлов молча поправляет одежду, протягивает мне салфетку.

— Спасибо, — я кое-как вытираю следы любви и, поматываясь иду в ванную.

Стою под горячими струями и практически не чувствую их, потому что внутри полыхает пожар.

Когда выхожу из ванной, натыкаюсь на Дениса. Он молча подхватывает меня на руки и несет в комнату.

— Ты куда?

— Не убегай. Просто побудь со мной.

— Мне надо к Маришке.

— Все хорошо. Она спит. Я уже проверил.

Он опускает меня на диван, сам укладывается рядом и натягивает на нас оделяло. Я лежу рядом с ним разомлевшая, хмельная и жмурюсь, словно сытая кошка.

— Хреновый из меня джентльмен, — с легкой усмешкой касается губами моего виска, — но когда ты рядом, у меня срывает предохранители.

Всегда срывало. Я помню, как мы раньше набрасывались друг на друга, как хватало одного взгляда, чтобы между нами проскочили искры, моментально перерастая в пожар. Похоже, за время разлуки ничего не изменилось. Нас все так же штормит.

Я пригрелась и расслабилась настолько, что не заметила, как провалилась в сон. Тихий, уютный и такой нежный, что даже сквозь дрему чувствовала, как улыбаюсь. Мне было хорошо просто от того, что он рядом, что чувствую его дыхание на волосах и руки, которые обнимаю так, будто боятся, что я исчезну.

А потом пришло утро. И вместе с ним скопом стыд, сомнения и злость на себя. Подумать только, снова на те же грабли, да еще с разбегу.

— Женя, — обращается ко мне Денис, когда я усаживаю детей за стол.

— Погоди, надо их покормить, — хлопочу, как курочка-наседка. Одному чай, второй молоко. Кому-то сырок, кому-то яйца.

Они такие сонные, сидят рядышком, вяло жуют и зевают. Смотрю на них, и сердце заходится от нежности.

— Жень, — останавливает мой бег по кругу, — у них все есть. Успокойся.

Я замираю, чувствуя дурацкое желание спрятаться. Взрослая тетка, мать, а порой веду себя как малолетняя идиотка. Осознание этого отрезвляет. Я тяжело вздыхаю и смотрю на мужчину, с которым провела ночь.

— Я спокойна.

— Нам надо поговорить.

— Не здесь, — киваю на детей, — и не сейчас.

— А когда? — он недовольно хмурится.

— Завтра.

— Завтра?!

— Да, — уже тверже, — мне надо подумать, переварить. Успокоиться, в конце концов. И я очень прошу тебя дать мне это время. Не давить.

— Я думал, что вы сегодня опять останетесь здесь.

— Нет, — отрицательно качаю головой, несмотря на то, что от этих простых слов трусы моментально становятся мокрыми, и тело начинает вибрировать, — мне надо побыть одной.

— Зачем? Чтобы придумать какую-нибудь причину, по которой мы не можем быть вместе?

— Причин и без моей фантазии предостаточно, ты не находишь?

Денис проходит к окну и смотрит, как снаружи кружит снег. Я вижу, как напряжены его руки, и невольно вспоминаю, как ночью они ласкали меня, мастерски играя на струнах моего тела.

Не краснеть! Не пыхтеть! И не пялиться на его задницу!

Бросаю быстрый взгляд на детей, но они ничего не замечают. Продолжают свой сонный завтрак.

— Давай объявим день тишины, — прошу у Орлова, — сегодня. Без звонков и попыток встретится…

Отчетливо слышу скрип зубов. Денис разворачивается ко мне, смотрит исподлобья так, что мне хочется провалиться сквозь землю, но я стою на своем.

— …Пожалуйста.

— Для тебя действительно это так важно?

— Важно. Мне нужно подумать. Уверена, что и тебе тоже.

— Да о чем тут думать?! — всплёскивает руками.

— Денис, пожалуйста. Не усложняй. Все и так сложно, ты же понимаешь. Я не могу вот так сразу в омут с головой после того, что между нами произошло в прошлом. Мне нужно время, нужен этот перерыв. А еще помнится, кто-то собирался быть джентльменом.

Он молчит. Долго, недовольно, но в итоге кивает:

— Хорошо, но только сегодня.

— Договорились. Уверена, завтра я уже буду в состоянии трезво мыслить, а сейчас давай собираться. Детям пора в сад, а тебя, уверена, ждут великие свершения на работе.

И мы собираемся. Все вместе, будто настоящая семья. Пока Денис облачается в рабочий строгий костюм, я помогаю одеться детям. Они, наконец, просыпаются и трещат, как две сороки, ни на секунду не умолкая.

Потом мы все спускаемся вниз, и я удивляюсь, обнаружив в его машине два кресла. Похоже, кто-то действительно серьёзно подходит к своим родительским обязанностям. Это подкупает настолько, что я всю дорогу до сада прячу улыбку, которая так и норовит расползтись по губам.

Однако когда мы выезжаем на нужную улицу, прошу его остановить машину:

— Вот здесь нас высади. Дальше мы сами дойдем.

— Зачем? — Орлов искренне удивляется.

— Я не хочу, чтобы увидели, как мы с тобой приезжаем вместе. Будут обсуждать, сплетничать, потом к детям с расспросами привяжутся.

— Глупости.

— Ты не знаешь, на что способно женское любопытство.

Он все-таки останавливается. Я выхожу, выпускаю на волю Маришку и на миг задерживаюсь возле открытой двери.

— Спасибо, что подвез.

— Один день, Женя, — с нажимом напоминает он, — только один.

Я только улыбаюсь в ответ на его нетерпение и протягиваю руку Сережке. Он радостно шлепает мне по ладони.

— Пока-пока, малыш.

Орлов уезжает, а мы с дочкой неторопливо ползем в садик. Она рассказывает мне о том, как прошел вчерашний вечер, как ее забрал дядя Денис, как они играли.

— Он тебе нравится? — спрашиваю, прощупывая почву для дальнейших действий.

— Да. Очень. Он добрый.

— Добрый, — соглашаюсь.

— И детей любит.

Этого у него не отнять. Чокнутый папаша. В этом я убедилась с утра, когда вышла из душа и увидела, как он, высунув от усердия язык, пытался заплести Маришке косичку, а после завтрака помогал обоим гномам умыться. И все это без дерготни, без желания поскорее от них отвязаться. Наоборот, Орлов что-то им рассказывал, слушал детский лепет в ответ, смеялся вместе с ними.

— Любит, — киваю, — пойдешь еще к ним в гости?

— Пойду. Только с тобой.

— Да куда же я теперь денусь? — отвечаю, а у самой сладкой волной по телу проходится истома — отголосок ночного безумия.

— А тебе нравится дядя Денис? — серьезно спрашивает она.

Вот что ответить маленькой девочке на такой вопрос? Не объяснишь же ей, что у нас все сложно, и то чувство, которое обуревает меня при взгляде на Орлова, не имеет никакого отношения к симпатии.

— Может быть.

— Поэтому ты с ним сегодня спала? Я видела, как вы утром вместе лежали.

— Ух… блин, — это я от неожиданности поскользнулась и приземлилась на пятую точку.

Немного больно, и сердце о пятки ударилось, но зато Маришка, всполошившись, забывает, о чем спросила.

— Мама! — кричит со слезами в голосе. — Тебе больно?

— Нет, что ты, — я с кряхтением поднимаюсь на ноги, отряхиваюсь от снега и кое-как улыбаюсь, а у самой щеки горят от стыда.

Надо же, завалилась спать у Орлова на груди и напрочь забыла, что Маришка десять раз за ночь может проснуться: попить, пописать, и так по кругу. Вместе со стыдом в груди снова поднимаются сомнения и раздражение на себя. Та улыбка, которая еще в машине прилипла к губам, начинает постепенно угасать.

Тоже мне «мать года»! Совсем мозги набекрень съехали, стоило только оказаться рядом с Денисом.

На входе в сад мы снова с ним сталкиваемся. Пока мы шлепали, пока я валялась в снегу, он уже сдал сына и теперь несся, будто за ним демоны гнались.

— Ты куда?

— Представляешь, все дома забыл, — сокрушенно разводит руками, — мобильник, ноутбук. Все. Видать, совсем не в себе был.

Приятно знать, что не только у меня помутнение рассудка.

— Хорошего дня, — с усмешкой киваю ему и получаю в ответ быстрое «пока».

Денис тянется ко мне, будто хочет поцеловать, но в последний момент останавливается и недовольно морщится.

— Один день! — цедит сквозь зубы.

— Да помню я, помню, — машу ему рукой, — беги уже, а то опоздаешь.