Глава 7. Ренат

17:00. Управление СБ

– Это какая-то ошибка, – говорю, не глядя на майора Майю Синицыну. – Я просил отправить опытных сотрудников.

– И чем же мои компетенции вас не устраивают, Ренат Булатович?

Хочется ответить, что дальше графы «пол» я бы вообще не читал, вот только руководство наверняка идею такого неравенства не поддержат. Просматривая личное дело, откидываюсь на спинку кресла и потираю уставшие глаза.

Итак.

«Синицына Майя Александровна.

Пол «Ж»».

Здесь морщусь. Похуй, что подумает.

«Двадцать восемь лет.

Выпускница Юридической академии.

Стаж работы в органах – шесть лет.

Внеочередное звание… – Поглядываю на сотрудницу Следственного комитета. – Майор юстиции».

Нет, чисто теоретически, если исправно давать какому-никакому генералу, то все возможно.

Почему нет?

– Ренат Булатович, – дама явно нервничает. – Расставим точки над «i».

– В моем кабинете такое могу предложить только я.

– Но…

– Не забывайтесь, майор.

– Простите, – выдавливает сквозь зубы.

Молча изучаю ее лицо: широкий лоб, близко посаженные глаза, острые скулы и аккуратный нос. Волосы стянуты в тугой пучок на затылке, парадный китель выглядит идеально, юбка чуть ниже колена — плюсик в карму, если б была вульгарнее, пришлось бы сразу прощаться.

Из чисто женского – туфли на каблуках: лакированные, с острыми носами, одним из которых майор юстиции потирает стройную голень.

– Все осмотрели? – спрашивает она немного нервно.

– Все, что считаю нужным, – строго киваю, снова погружаясь в ее документы.

– Не понимаю, в чем проблема? Ваше руководство, Ренат Булатович, сделало специальный вызов на двух сотрудников Следственного комитета. Мое руководство выбрало для задания меня и майора Краснова. Не вижу никаких причин для отказа.

– Это не вам решать.

– Эм…

Краснеет, но замолкает. Значит, не все потеряно. Искусство засунуть язык в жопу – одно из самых приоритетных в нашей сфере. Главное, я бы сказал.

– В случае вашего отказа я буду вынуждена обратиться в ССБ³.

Приподнимаю брови в недоумении, потому что угрожать сотруднику Управления в самом Управлении еще никто не додумался.

– Да-да. Я не для того зарабатывала себе репутацию, чтобы мне отказывали по причине вашего предубеждения к женщинам-сотрудницам.

Закрыв личное дело, с грохотом откидываю его на стол и потираю еще гудящие виски.

Утром снова был приступ. Не в силах вынести черно-белого пространства вокруг, уже в шесть утра собрался и вышел из дома. Сперва проверил своих ребят на объекте, затем встретился с другом детства и отвез домой полураздетую Литвинову, которая вылетела из моей машины даже не попрощавшись. И не поблагодарив.

Как мир вновь обрел яркие краски, я не заметил. Кстати, такое со мной впервые. Обычно, чтобы прийти в себя, нужно минимум пять-шесть часов, два литра кофе и полное погружение в работу посложнее.

– Вы ведь из-за этого сомневаетесь? Потому что я женщина? – хмурится Синицына.

Сложив руки на груди, раздумываю, что с ней делать… Наивно было полагать, что мне дадут лучших из лучших следаков, но откровенный шлак тоже бы подсовывать не стали. Межведомственные выебоны никто не отменял.

– У сотрудника Управления нет пола, Майя Александровна, – наклоняюсь к столу и смотрю прямо на нее.

– Я…

– А еще у него нет цвета волос, разреза глаз и размера груди. Понимаете, о чем я?..

– Ренат Булатович, – растерянно качает головой.

– Вы можете сколько угодно обсуждать мой шовинизм с подружками, но здесь, – оглядываю свой кабинет, – здесь я работаю, чтобы получать результат. А я вижу, что ваши волосы пшеничного цвета, у вас изумрудно-зеленые глаза и третий размер…

– Второй, – она откашливается, густо краснея. – Возможно, пуш-ап…

– Оставьте эти подробности.

– Ренат Булатович, я не с того начала. Прошу прощения. Подполковник, я сделаю все, чтобы остаться в рабочей группе. Слышала, многие хотели бы поработать именно с вами, хочу воспользоваться шансом и понять, не врут ли они.

– Врут.

– Хочу составить собственное мнение. Сделаю все, что вы скажете. Могу использовать линзы, остричь волосы и носить мешковатую одежду.

– Для начала смените туфли, – киваю на ноги.

– Спасибо, – выдыхает с облегчением. – Спасибо, я вас не подведу.

– По статистике, так говорят все, кто потом совершает самые глупые ошибки.

– Разрешите идти?

– Идите, Майя. Завтра в девять. Не опаздывайте.

– Спасибо! До завтра.

Убрав документы в сейф, снимаю ветровку и тоже иду на выход. В машине долго смотрю прямо перед собой – на забитую автомобилями парковку. Ехать домой, как и засыпать там, чтобы испытать очередное утреннее пробуждение, больше похожее на русскую рулетку, нет никакого желания.

Добравшись до бара, глушу двигатель и убираю ветровку назад. Между пассажирским сиденьем и дверью что-то отсвечивает. Поднимаю блокнот, усеянный блестящими стразами.

«Мои песни. Автор-исполнитель Эмилия Литвинова».

Детский сад.

Записей мало, если не считать банальных девичьих – про любовь. Наверное, к одному из ляхов.

Интересно, кто?.. Долговязый, с которым она отжигала с самого утра в туалете ресторана, или тот, хмурый, в татуировках?

А может, абхаз?

Или все трое?

Блядь…

Сжав зубы, листаю дальше.

Последний стих, датирован вчерашним днем.

«Моей Маме»

В часы безмолвия, как тихий шепот сна,

Смотрю на звезды, ищу в них твою тень.

Моя душа – разлитая река,

Где каждый всплеск лишь посвящение тебе.

Ты для меня как солнце за горой,

Что светит, но мне не суждено его коснуться.

В лучах хочу я обрести покой,

Но жизнь не позволяет нам схлестнуться.

Среди чужих объятий и морей

Ищу тепло твоих прекрасных рук.

И в песнях я хочу еще сильней,

Создать твой образ

Из мыслей, звуков, букв…

А весьма неплохо.

Покрутив блокнот, убираю его в бардачок и, пока иду от стоянки до бара, раздумываю, как должно быть сложно девочке расти без матери. Возможно, именно отсюда эта странная манера одеваться и глупое желание разговаривать со взрослыми мужчинами на темы ниже пояса.

– Камю? – спрашивает бармен. – Здравствуйте. Давненько вас не было.

– Все верно, Виталий, – киваю, занимая высокий деревянный стул.

Два глотка любимого французского коньяка – и по телу взамен напряжения разливается усталость. Глядя в одну точку, то и дело мыслями возвращаюсь к прочитанному. Истинная несправедливость – смерть, но, когда ты уже взрослый, как-то учишься с этим справляться.

– Привет, – слышу знакомый мягкий голос сбоку.

– Привет, – отвечаю, усмехаясь и заливая в себя оставшийся в стакане коньяк. – Повтори, – обращаюсь к Виталику.

– Как дела в филармонии? – спрашивает Алена, грациозно усаживаясь рядом.

– Сегодня дают Вивальди.

Замечаю строгие облегающие брюки и легкую блузку без рукавов. Никакого голого живота или открытой спины. На лице – только доброжелательность, включая маленький намек на послушание в глазах. Светлые волосы убраны в небрежную высокую прическу. Аромат духов ненавязчивый.

– А ты любишь Баха? И не играешь Вивальди? – смеется она, теребя шелковый платок на тонкой шее.

– Есть такое. Выпьешь что-нибудь? – киваю на стеллаж за барменом.

– Я бы выпила красного вина, но моего любимого здесь нет.

– И где же оно?

– Только у меня дома. Подруга привозит из Аргентины, от местного ужасно болит голова.

– Ясно.

– Рада тебя встретить, Марат.

– Взаимно.

– Надо признаться, и не надеялась, но «Бранденбургские концерты»⁴ купила, даже послушала.

– И как тебе?

Она приподнимает брови и неловко улыбается.

– Я ничего не поняла. Наверное, мне нужна твоя консультация, – ее щеки становятся пунцовыми. – Если тебе несложно…