4

В такси я рвала бумаги Лизы на мелкие-мелкие, мельчайшие клочки, раздражая таксиста этими звуками. Но стоило ему обернуться, чтобы что-то квакнуть, я рявкнула:

— БЫСТРЕЕ! — Да так, что он больше не поворачивался, а только опасливо смотрел в зеркало заднего вида, ловил мой взгляд, вздрагивал и втапливал по полной.

Алина не дура. Не совсем дура. Дура, но не такая. Вот и все, что меня держало в реальности в тот момент. Она не стала бы меня посылать к Андрею, если бы уже было поздно. Ей нужны его деньги. Нужны ведь?

Это все ради денег? Господи, пусть все будет ради денег, потому что если ради мести, я могу и не успеть… Она может устроить двойную игру. Она могла вообще говорить свои слова про мою маму зная, что она моя мама. И тогда нам обоим конец: и мне, и Андрею.

Да быстрее же, чтоб тебя!

Знакомый мне дом был страшен. На первом этаже случился пожар, и теперь некогда безупречно белые, холодные до дрожи стены клиники, в которой он впервые распял меня на своем члене, вытягивали нервы угольной гарью. Черные языки, повторяя путь былого пламени, тянулись к окнам второго этажа. Чем-то похоже было на татуировки Андрея.

Калитки не было. Вход во двор был открыт кому угодно. Я выскочила из машины чуть ли не на ходу, но залетев в сад, на несколько бесконечных секунд замерла, глядя на то место, где была чудовищно несчастна и бесконечно счастлива. Высохший бассейн без воды был завалет мусором. Деревья были сломаны или спилены, куда-то подевались все скамейки, шезлонги и беседки. К бане вдалеке вела раздолбанная дорожка, но судя по тому, что окна и двери в ней были распахнуты, там тоже ничего не уцелело.

Переломанные перила лестницы наверх щерились гнилыми зубами. Из кухни воняло чем-то мерзким. Я было сунулась в свою бывшую комнату, но дверь туда была заколочена досками, словно в войну. Страшно было представить, что там.

И я прошла в спальню Андрея.

Эта комната выглядела приличнее всех. Конечно, уже не было прежнего лоска и черные простыни, на которых он лежал, выглядели скорее серыми. Вокруг кровати были свалены груды одежды и мусора, на том самом комоде громоздились упаковки из-под полуфабрикатов.

Но я быстро перестала все это замечать.

Андрей лежал голый, исхудавший до торчащих ребер, запрокинув голову и тяжело дыша. Его пальцы стискивали край одеяла, воздух вырывался из легких с нехорошим свистом. Под ввалившимися глазами залегли черные тени. Веки были прикрыты только наполовину и я видела глазные яблоки, метавшиеся под ними вправо-влево.

Никого больше не было.

Если бы я хотела отомстить Андрею за все, что он со мной сделал, за тот вбивающийся до судорог член в моем горле, за разодранную в клочья задницу и невыносимую боль, за унижение, что хуже смерти и полное отсутствие надежды, то сейчас я была бы счастлива.

Жалела бы только о том, что не могу достать дилдо из комода и вогнать в зад ЕМУ.

Но и то состояние, до которого он дошел, тоже было бы вполне удовлетворяющим мою жажду мести.

Я бросилась к постели, хватая его иссушенные ледяные руки.

— Андрей! Андрей! Слышишь меня? Ау!

Но он только дышал все тяжелее, с хрипами, с трудом проталкивая воздух через горло.

Если бы я хотела мести, стоило бы только отойти в сторону и полюбоваться, как он подыхает на моих глазах. Я не сомневалась, что жить ему оставалось совсем недолго.

Можно было бы стоять тут и смотреть, как судороги выворачивают его суставы в агонии.

Если бы моя любовь была лишь страхом, одиночеством, следствием Стокгольмского синдрома, сейчас я смотрела бы как умирает он и как вслед за ним умирает она.