Глава 3

Ида

— Так, успокойся, все получится! — уверенно говорю я.

— Я и не волнуюсь, — подаёт голос мой псевдо‑парень.

Я оборачиваюсь и смеряю его раздраженным взглядом.

— А я это и не тебе.

За последние полчаса он успел знатно потрепать мне нервы этим своим: покажи кухню, спальню, а в этой комнате что? Экспресс‑экскурсия по квартире затянулась, а родители уже звонили с вокзала, едут. Я вышагиваю по коридору, нервно заламывая руки. Ничего не выйдет, Господи, о чем я только думала? Мама же с порога просканирует и вынесет вердикт, она одним взглядом беременных коров определять умеет! Не то, что лже‑отношения.

— Как твоя фамилия? — я резко торможу перед моим фиктивным парнем и смотрю на него, не мигая.

Не подумала спросить о такой мелочи! Вообще ни о чем не подумала! Я кроме его имени и не знаю ничего. А если он мошенник? Домушник нового поколения? Знакомится с лохушками, притворяется парнем, изучает квартиру, а потом наводит кого надо, чтоб вынесли все ценное!

У меня из ценного, правда, только велик Ангелинки, которая укатила на малую родину на выходные, предоставив мне свободу передвижения да все тот же террариум с питоном. Яшу они вряд ли заберут, а вот большой, хорошо оборудованный террариум — вещь не дешевая, за такую и по голове могут стукнуть, стань на пути.

Точно. Меня убьют. О чем я только думала?

— Костин, — вырывает меня из панической атаки низкий голос. — Расслабься, Ида, все пройдет, как по нотам, — вальяжно прислонившись к стене, вещает Вова. — Предоставь мне рассказать о себе самому. Будут что‑то спрашивать у тебя — переводи тему или импровизируй, я подключусь.

— Я не умею импровизировать! — голос звенит напряжением и сквозит паникой. Какая к черту импровизация?!

— Тогда просто молчи. Мы же все обговорили.

— Да, но…

— Успокойся и иди, собирайся.

— Я собрана! — голос срывается на фальцет.

— А.

— Что «А»? — снова раздражаюсь я.

Поворачиваюсь к зеркалу в прихожей и внимательно себя осматриваю. Нормальное же трикотажное платье, да? Вполне себе домашний вариант. Немного выцветшее, но в целом…

— Переодеться? — поднимаю глаза и встречаюсь в отражении с зелеными‑зелеными глазами.

— Может что‑нибудь более… — он замолкает, внимательно изучая мой силуэт. — Не такой балахон?

Ему‑то хорошо говорить, он высокий и худощавый, как жердь. В простом темном джемпере и джинсах смотрится как мальчик из каталога популярного бренда. А на мой нестандартный сорок четыре сверху, сорок шесть снизу фиг что найдешь.

Не одевать же дома джинсы?

Звонок в дверь все решает за меня. Липкий пот скатывается по затылку, сердце подскакивает к горлу. Приехали.

Кидаю финальный взгляд на своего подставного парня и сама себе шепчу: с богом!

Открываю дверь и тут же в мою тихую квартирку на Дунайском врывается шум поселка Пруды. И его запах.

Мама шагает в квартиру первая и сразу вцепляется в меня зорким взглядом.

— Опять лохматая! — вместо приветствия у нее.

Интуитивно приглаживаю волосы и отчитываю себя в голове. Вот все, казалось бы, предусмотрела, а про дикую нелюбовь к моим волосам — забыла. Все детство мама нещадно драла их расчёской после мытья и тут же заплетали в тугую косу, чтобы «не мешали», как она выражалась. О том, что миллионы людей, вообще‑то, мечтают иметь такую копну, я узнала только в институте, а до этого семнадцать лет считала их своим проклятием.

Следом за мамой входит папа с двумя гружеными доверху сумками. В этот раз обошлись без живой курицы и спектакля для потенциального жениха «Зина знает, что делать, а ты за голову подержишь». Вот на этих словах Денис и слился. Недолгий был роман, до первой пернатой твари. Зато слава обо мне, деревенщине, так до пятого курса по институту и ходила, обрубив любые шансы на отношения.

— Зин, тащи на кухню, — кряхтит папа, ставя сумки на пол.

— Давайте я, — включается в игру парень по найму. Выходит из тени, бодро шагает к моему отцу, протягивает руку. — Вова.

— Георгий Иванович, — отвечает на рукопожатие папа.

— Лариса Федоровна, — кивает Вова маме, расцветая в лучезарной улыбке. — Приятно познакомиться!

Вова подхватывает сумки и, слегка сгорбившись под их тяжестью, поворачивается к кухне.

— Зина? — шепотом спрашивает он, проходя мимо меня.

— Потом, — вывожу губами, стойко встречая его недовольный взгляд.

Конечно, недовольный, а кому может понравиться имя Зина? Если даже его носителю оно претит. Вот и стала я из Зинаиды просто Ида. Модно и лаконично. В духе времени.

Правда, родители до сих пор не в курсе.

— Хиловат, — констатирует мама, как только Вова скрывается в кухне.

— Мать, не гунди, — говорит отец, снимая ботинки. — Ему землю не пахать.

— А кто нам осенью будет десять соток картошки выкапывать? — конечно, потенциальных зятей только картошками и измеряют.

Родители в своем репертуаре.

— Как Галя? — перевожу стрелки на сестру. Безотказный вариант.

— Опять с токсикозом, — отмахивается мама.

— Ну что, по чайкум? — хлопает в ладоши папа. Неунывающий весельчак. И как только позитив свой рядом с вечно недовольной мамой сохраняет?

Прокачка — уровень бог.

Мы проходим на кухню, где Вова уже начал разбирать сумки. И настолько гармонично он смотрится на моей небольшой кухне, словно и правда частый гость здесь.

— О, тушёнка! — радостно восклицает он, доставая очередную литровую банку.

— Своя. Говяжья, — важно отмечает мама.

— Зай, откроем? — спрашивает псевдо‑парень, сияя своей улыбочкой теперь в мою сторону.

А вот этот уменьшительно‑ласкательный зоопарк стоило обсудить на берегу.

От возмущения я даже подпрыгиваю на месте и раздуваю щеки, но вовремя прикусываю язык, подавляя желание послать его полем/лесом. Искать свою заю, лисичку и медвежонка в комплекте.

— К чаю? — сквозь зубы, обнаженные натянутой улыбкой, выдавливаю я.

Я старалась, испекла пирог накануне, купила пирожных, отдраила чайник до блестящих боков, чтоб маме не к чему было придраться. А он со своей тушенкой!

— Конечно, откроем, — влезает мама. — Не слушай ее. Ты такой ещё не пробовал.

И пока я ставлю чайник, насыпаю заварку, расставляю на столе все, что заготовила, эти двое втихаря рыскают по моей кухне. Находят открывашку, вскрывают банку, дегустируют тушёнку.

Вова отыгрывает на сто пятьдесят процентов. И восхищённо мычит, и с энтузиазмом жуёт. Я даже сама захотела маминой тушёнки.

— Попробуй, заюш, — возникает возле лица большая ложка.

Я послушно открываю рот и пробую. Хорошо. Вкусно. Как всегда.

А то, что практически с рук Кобейна ем — так вдвойне придает вкуса.

— Должен сказать, это самая вкусная тушёнка, что я пробовал, — разливается соловьём наемный парень.

Смотрит мне в глаза, мягко так, почти влюбленно. Закидывает руку мне на плечо, поворачивается к маме.

— Не только дочь у вас само совершенство.

Черт. А он стоит этих денег.

* * *

— Вова, а где ты работаешь?

Допрос с пристрастием не подождал, даже пока я разолью чай. Вот так между «какая восхитительная у вас тушёнка, почти, как ваша дочь» и «присаживайтесь, я сам дальше разберу», мама успела ввинтить интересующий ее вопрос.

— Я фрилансер.

Да блин, а так все хорошо шло.

Мама кидает более чем красноречивый взгляд на папу, папа сдвигает брови, явно пытаясь достать из закромов все свои познания в современном сленге. Родители у меня не так, чтоб прогрессивные. Телефон предпочитают с кнопками, интернет только для телевидения. Да чего уж там, они и телевизор ламповый сменили на ЖК только пару лет назад, когда антенна ловить федеральные каналы перестала, а девятичасовые новости — это святое.

Пока мама с папой общаются телепатически, это они умеют, я сигналю Вове бровями и выпученными глазами, умоляя оправдаться.

Я же ему все написала!

Он, однако, на меня не смотрит, загружая холодильник свежими банками с соленьями. От вида консервированных кабачков меня привычно подташнивает, нашли, куда сбагрить эту отраву! Я их как в детстве не выносила, так и пронесла эту нелюбовь через всю жизнь, но мама упорно делает вид, что этого не помнит. А я упорно скармливаю их Ангелинке, та по овощам вообще, без пяти минут, вегетарианка.

— Кому какой чай? — звонко спрашиваю я, пытаясь заполнить установившуюся тишину.

— Мне как всегда, Заюш, — подаёт голос неКурт из холодильника. — О, сало!

Я поворачиваюсь к подставному парню и с ужасом наблюдаю, как он упирается носом в огромный кусок сала и глубоко втягивает запах. Зрелище достойное Оскара. Или он реально такой голодный по утрам?!

— Копченое! — радостно выносит он вердикт.

— Собственного копчения! — гордо произносит отец.

— У вас своя коптильня? — глаза блондина так загораются, что я сама уже хочу носом в сало зарыться. Удивительная способность — заражать настроением.

— А то! — папа встаёт из‑за стола и тянется к ящику с ножами. — Давай сюда, сейчас настругаем, это надо пробовать!

Свёрток нежно передается из рук в руки, раскрывается. Мужские спины загораживают процесс нарезки, но судя по восхищенным вздохам, там у них все в порядке. Я разливаю кипяток по чашкам, мама пристально наблюдает за Вовой. Женщина‑рентген! Определила уже, какая почка у него увеличена и насколько здорова печень?

— Чувствуешь, чувствуешь? — радостно восклицает отец.

— М‑м‑м, — тянет псевдо‑парень. — Ольха?

— Она самая! На ней коптить — во! — папа выставляет большой палец и удовлетворенно улыбается.

— А на дубе пробовали? Для мяса — просто бомба будет.

— Не, дуб это дорого. Да и негде его достать у нас, а Ольха — хоть жо…

— Юра! — восклицает мама, прерывая фирменное папино «жопой жуй».

— Это самое, — не унимается папа. — Тут вишню ещё пришлось срубить, вот, думаю, с ней попробовать ещё.

— Вишня она больше для овощей, запах специфический. Для мяса лучше дуб. Для рыбы — ива. А так ольха — универсальное, — со знанием дела заявляет Кобейн.

— Разбираешься! — хлопает Вову по плечу отец. — Коптил?

— Родители. У них лесопилка своя, так я в деревьях лучше, чем в экономике, после пяти лет института, разбираюсь, — тихо усмехается мой ненастоящий парень.

Вот и новая информация подоспела. Я аккуратно оседаю на стул напротив мамы и офигеваю. И как понять, это правда или он просто хорошо изучил матчасть по моей анкете?

Кидаю взгляд на маму, та смотрит на меня с хорошо знакомым прищуром. Ох, пот по затылку побежал. Она все знает, все знает!!!

— А коптильню я знаешь, какую поставил? Полтора метра! Шахтная!

— Да хорош уже, Юр. Молодежи не интересно. Режьте свое сало и садитесь уже, — кидает мама.

Папа тут же замолкает и снова берется за нож. Привыкший. Я вскакиваю, чтобы подать тарелку под фирменное сало. К чаю. Фантастика просто.

— Сало у вас — огонь, — подбадривает отца Вова.

— А на черный хлебушек, с луком, под водочку… Ах ты ж! — неожиданно подскакивает на месте отец. — Мать, мы же банку в машине оставили!

— Так и сходите за ней, — закатывает глаза мама.

— Пошли, прогуляемся, — машет головой папа.

Вова кидает на меня взгляд полный непоколебимого спокойствия, едва заметно кивает головой, словно телеграфирует «все под контролем», и выходит за отцом. Мы с мамой остаёмся одни.

Я тут же начинаю суетиться по кухне: укладывать брошенное на столе сало, доставать тарелки под пирог, коробки с чаем, сахар, ложки. Лишь бы занять время и не оказаться напротив прожигающего взгляда.

Но дела заканчиваются раньше, чем в коридоре стихают голоса и слышится стук входной двери. Я обречённо опускаюсь на стул и затягиваю:

— Ну как тебе…

Мама смотрит на меня, не мигая, и спустя бесконечные десять секунд, отсчитываемые моим сердцем, выносит вердикт:

— Хороший мальчик. Родители обеспеченные, можно и помаяться дурью.

— Он не… — непроизвольно встаю на защиту, фрилансер — не значит маяться дурью! А потом вспоминаю, что за фриланс у него в реальности и захлопываю рот, сдуваю щеки. Интересно, лесопилка — это тоже часть легенды?

— Только ты особо не рассчитывай ни на что, такие, как он, на таких, как ты, не женятся.

А вот и фирменное нравоучение. Сиди, Ида, обтекай.

— Это сейчас ему сало нравится, тушёнка, а потом ноги от ушей подавай и интеллигенцию в третьем поколении.

— Мама, — не выдерживаю я. — У нас все серьезно! Мы вообще… съехаться собираемся!

Зря, конечно, ляпнула такое, потом не разгребу все это, но сейчас мне прям хорошо. Мамины поджатые губы и «смотри сама» стоят каждой минуты унижения после.

За «душевными» разговорами мы не замечаем, как возвращается папа и Вова. Они тихо разуваются и под басистый хохот отца входят в кухню.

У папы в руках бутылка с белой пятидесяти градусной жидкостью собственного приготовления, в чем я, собственно, не сомневалась, а у моего псевдо‑парня — банка с живыми мышами.

И ужас на лице.

— О, мыши! — сквозь натянутую улыбочку констатирую я.

— На сало ловил! — потирая запотевшую бутылку в руках, говорит папа. — Мать вечно недовольна, что я их лопатой… А тут и тебе польза и погреб от крови отмывать не надо. Красота.

Не то слово. Не то слово. Особенно ошалелый взгляд человека, держащего сейчас этих грызунов в своих руках. Он дышит там вообще? Не хватало только и этого потерять, что ж они все такие незакаленные нынче?

И отец тоже хорош, такая физиономия самодовольная, чует мое сердце, не зря эта банка в руках моего псевдо‑парня оказалась. Ох, не зря. Боюсь, если скажу, что Яша таких не ест, тут обморок сразу у двоих человек случится. У Вовы, что он зазря это все терпит, и у мамы, которая не готова снова отмывать кровь с лопаты. Не от повышенной чувствительности к жертвоприношениям, боже, да она гусю шею ломает с лицом постигшего дзен, просто реально достает все это дезинфицировать. А Яша и правда не ест. Ему нельзя. Для него нужны мышки особенные, чистые и здоровые, купленные в специализированном магазине.

Встаю, выдираю банку с копошащимися серыми грызунами из задеревеневших пальцев побелевшего парня и поворачиваюсь к отцу.

— Спасибо, пап. Отнесу на балкон.

Огибаю не отошедшего от шока Вову и выхожу в коридор. Когда родители уедут — избавлюсь от тварей. Жаль лопаты нет. Хотя кровь на балконе Ангелинка мне не простила б. Может отравы купить? Засыпал в банку и оп!

Надо подумать.

Захожу в свою комнату, открываю балкон, Яша привычно свисает с длинного сука, на шум и появление кормильца не реагирует. Сытый, следующая кормежка только через два дня. Мой красавчик. Идеальный питомец, лучший собеседник. По ходу единственный мужик в моей жизни до конца времен. С такими родителями так точно.

Ставлю банку на подоконник, проверяю, чтобы крышка с дырками была плотно закрыта.

— Что за подстава, Зинок? — от хриплого шепота я подскакиваю, банка опрокидывается и катится по полу. Слава богам, не открывается.

Оборачиваюсь на голос и встречаю недовольное лицо своего ненастоящего парня.

— Что?

— Решето! — передразнивает он. — Какая Зина? Что за мыши, мать твою?

Он нервным движением проводит по волосам, слегка взлохмачивая их, и снова походит на Курта Кобейна. Концерт 93 года. Шикарный. Дома кассета с записью затерта до дыр.

— Ау, Зина из магазина, — щелкает пальцами перед лицом НеКобейн. Черт, опять зависла.

Добавим к моей любви разговаривать с самой собой и дурацкой привычке биться головой о стену зависание на красивых мужиках и получаем комбо набор! Собери пять и получи венец безбрачия. И питона вместо пяти кошек.

— Упустила пару моментов, — тихо оправдываюсь, приседаю и поднимаю банку.

— Это косяк, Зинок.

— Фу, прекрати меня так называть, — морщусь и снова поворачиваюсь к Вове. — Ида. Все, никаких вариаций. И с лесными тварями тоже давай закругляться. Бесит твоя заюша.

— Перейдем на дикое сафари? — глаза парня снова зажигаются, явно вдохновлённые моими словами. — Как на счёт «бегемотика»? Или «мой жирафик»? Обезьянка!

— Не хочешь познакомиться с мышками поближе? — сквозь кровожадную улыбочку говорю я, протягивая банку этому фантазёру под нос и чуть приоткрывая прорезиненную крышку.

Тот отшатывается, мгновенно бледнея. Слабак.

— На кой леший они вообще их припёрли? — опускается до гневного шёпота мой парень напрокат.

— Так для Яши, — удивляюсь я, указывая на террариум с моим хладнокровным другом.

Взгляд Вовы перемещается влево, глаза округляются, с красивого лица снова сходит вся краска. Он отшатывается назад, спотыкается о порог балкона и вваливается в комнату, приземляясь на задницу. И продолжает ползти, как рак‑отшельник по дну океана — задом к спасительному укрытию.

— Ты чего? — выглядываю из‑за плотной занавески, ставлю банку с мышами на подоконник, чтоб не нервировать тонкую душевную организацию ползающего по полу человека.

— У тебя там змея! Огромная, мать твою, как анаконда! — теряя последнюю мужественность в моих глазах, лепечет Курт.

— Ну я же тебя предупреждала!

Стараясь сохранить остатки образа, Вова поднимается с пола, одергивает задравшийся джемпер и стискивает челюсти, принимая серьезный вид. Я, кстати, успеваю разглядеть цветастый орнамент, выбитый у него над поясом джинс и явно уходящий куда пониже. Интересно, что там за знаки?

— Ты что мне сказала, когда квартиру показывала? — снова недовольный шепот, решительный шаг ко мне. — «Вот комната моей соседки Ангелины, а на балконе спит Яша», — пародирует мой тонкий голос Вова, активно жестикулируя, как бортпроводник. — Я думал это ещё один твой сосед!

Черт. Ну возможно. А разве в анкете я не упоминала своего огромного питона на передержке?

— Что за сюрпризы, Зина?! — при звуке моего нелюбимого имени я снова морщусь. Вова делает ещё один шаг ко мне, практически утыкаясь нос в нос. — Так дела не делаются. Я же предупреждал, что должен все знать. И чуть не спалился перед твоим отцом, когда он мне эту банку всучил! Брр.

Его перетряхивает, будто те самые мыши были не в банке, а бегали по нему.

— Ну прости, ладно? Больше никаких живностей, клянусь, — поднимаю руку, как бравый пионер, коим быть априори не могла. Дожидаюсь расслабленно опущенных плеч и добавляю. — Только в виде еды.

— Еда это хорошо, — тут же расплывается в улыбке НеКобейн. — Отличный бонус к работе!

Он вытягивает руки над головой и смачно потягивается. Словно разминается перед предстоящей физической нагрузкой. Татуированный живот вновь оголяется, и я мельком кидаю на него заинтересованный взгляд. Дракон там что ли?

— Так может, возьмёшь часть оплаты натурой? — поднимаю взгляд к лицу голодающего и встречаюсь с самодовольной ухмылочкой, в стиле «знал, что не удержишься». — В смысле, едой? Там кабачков мама на целый полк привезла.

— Э, нет, хитрая заюшка, — я снова поджимаю губы от раздражающего обращения. — Леопардик, бегемотик, рысь? — видя мою реакцию накидывает варианты Вова. — Ладно, Ида, — сдается он. — Я натурой не беру, за кого ты меня принимаешь? — театрально прижимает руки к груди мой псевдо‑парень. — Особенно кабачками! Трунь!

Его палец в очередной раз щелкает мне по носу, а по рукам тут же бегут мурашки. Ну что я за недолюбленное создание? От такого простого контакта вся электризуюсь. Хотя более не интимного жеста и придумать нельзя! Но дурацкая смущенная улыбочка сама расползается на лице.

— Дети, ну вы чего там застряли? — разносится по коридору папин голос, приближая шаги.

Вова реагирует мгновенно, кладет руки мне на талию, разворачивает к двери спиной. И губами впивается в губы.

Теперь мурашки расползаются вполне оправданно.