Глава 27. Марк

Марк вышел из машины, потянувшись как ленивый кот, когда водитель как раз пошёл открывать кузов грузовика и показывать инспектору ДПС содержимое.

Второй инспектор неспешно прогуливался по дороге, отгоняя полосатым жезлом надоедливых осенних мух, что отогрелись на мосту на солнышке и стали ещё настырнее.

Другой грузовик, выехавший с территории завода вслед за отмеченным Марком, без препятствий проехав пост, тут же свернул на заправку. Но водитель не заправлялся, открыв окно, следил чем закончится встреча напарника с ДПС, нервно крутя в руке телефон.

В загруженном наполовину кузове ровными рядами стояли на поддонах обтянутые стрейч-плёнкой коробки с консервами.

— Вот у вас в документах написано груза всего полтонны, а весы показывают перевес, — как и было велено, придирался инспектор.

Водитель возражал, но спокойно, достойно: мол, он груз принимает по местам, по местам и сдаёт, а что там пишут в документах, может, они ошиблись, может, весы на посту сбились. Да сейчас и не весенняя распутица, ограничений нагрузки на ось он не нарушал.

Но инспектор был профессионалом. Видел, что мужик поглядывает на часы и время тянул мастерски. А Марк видел то, чего не видел инспектор: тот ещё поглядывает и на замершего напарника, видимо, ждущего отмашку звонить куда следует в таких случаях или не звонить.

— Куда путь держите? — спрашивал господин начальник, не спеша просматривая документы.

— Так это, в Михайловку, — начал нервничать водитель, когда Марк направился прямиком к нему.

— Вкусные консервы? — не спрашивая разрешения, запрыгнул внутрь машины.

— Да почём же мне знать? — настороженно следил за ним водитель. — Я их не ем, только вожу.

— Справедливо, — усмехнулся Реверт.

Он протиснулся между стоящих в один ряд поддонов. Заглянул за них. Присел, почитал этикетки. Консервы, пресервы, в таком соусе, в сяком. И вроде всё так. Но он ведь задницей чувствовал — что-то не так.

Кивнул водителю, чтобы поднялся в грузовик.

Представился, спросил, как того зовут.

— Давай так, Володя, — достал он деньги. — Или у тебя сейчас конфискуют весь груз или я куплю всего одну коробку.

— Не-не-не, — испуганно затряс он головой. — Не пойдёт.

Марк понимающе качнул головой.

— Ну нет, так нет, — демонстративно убрал в карман деньги. — Если что, я предложил.

Уходить с пустыми руками он всё равно не собирался, особенно сейчас, когда водитель откровенно пересрался.

Вскрыв стрейч ленту, он откидывал одну коробку за другой, словно выбирал что повкуснее, но ориентировался исключительно на выражение лица мужика. Когда глаза у него стали как у обосравшегося кота, эту коробку он и прихватил.

— Осётр особый натуральный в собственном соку? Особый? — хмыкнул Марк. — Сколько ж стоит баночка такого осётра? — вскрыв коробку, крутил он в руках обычную круглую консервную банку, весом нетто триста семьдесят граммов, если верить этикетке. — Тысячи три, пять? А их тут сколько? — Марк прикинул: в коробке восемь банок, а таких стояло штук пять. — Хм… Сорок банок? Богато живут люди в Михайловке.

— Ну так я… — начал было водитель.

— Да, я понимаю, понимаю, ты просто водитель.

Марк зажал подмышкой коробку и спрыгнул обратно на дорогу. Взял у инспектора накладные. В документах на груз так и стояло: сорок банок осётра по две тысячи рублей за каждую.       

Он отсчитал двадцать тысяч за восемь банок и всё же сунул в карман сникшему водителю, спрыгнувшему вслед за ним.

— Надеюсь, недостачу покрыть хватит? Но если что, отправляй ко мне. Марк Реверт. Запомнишь? Ну, счастливого пути, Володя.

Инспектор вернул документы и козырнул.

А Марк со своей добычей приехал в офис.

— Да всё в порядке с этими консервами, — ковырял вилкой жирноватое, на взгляд Марка, мясо ценной промысловой рыбы программист. — Вкусно. — Он прихлебнул из банки бульон и довольно замычал.

Стелла тоже пожала плечами:

— А на добычу осетровых разве не нужна лицензия?

— Думаешь, браконьерство? — нахмурился Марк.

— Судя по количеству получаемых контейнеров — в особо крупных размерах, — положила она документы перед Марком.

Но Марк думал о другом. О том, что река вот-вот встанет. А значит, следующая партия — последняя перевозка через порт. А потом ничего не доказать и концов не найти. А концы, похоже, сходились там, куда Марку не советовали лезть.

— Наведаемся-ка мы по темну ещё разок на завод, — кивнул он Мамаю на выход. — И предупреди охрану: мы ждём гостей.

За что Марк любил Мамая больше всего, так это за то, что он не задавал лишних вопросов. Едем — значит, едем. На завод — значит, на завод. Сегодня — а когда же ещё? — где они, а где завтра.

Что Марку не нравилось — что с него каждое слово приходилось вытягивать.

Мамай не лез с откровениями. Не делился тем, что знал. И не приходил с докладами, выполнив задание. Он его просто выполнял.

— Ты был женат, Василий Андреевич? — спросил Марк, когда они припарковались в тени, куда не доставали прожектора уже знакомого «тюремного» периметра завода.

Он хотел спросить о другом, но ему только что сообщили, что Белка с подругами собралась в клуб — и мысли закрутились совсем в другую сторону.

— Был, — как всегда исчерпывающе ответил Мамай. И удивил, когда добавил: — Она умерла. Очень давно.

Привычно протёр свои командирские часы. Марк догадался:

— Её подарок?

Мамай кивнул и одёрнул рукав. Марк помнил, его надо спросить: что случилось? И знал, что ответ уже не причинит Мамаю страданий — шрамы, морщины и бронзовый загар на его лице были отражением того, что стало с его сердцем — оно забронзовело, храня внутри себя, как в панцире, ту старую боль, что уже не прорвётся наружу. Знал он и то, что никуда она не делась, эта боль, навсегда с ним, как эти часы, что до сих пор шли.

Марк был не уверен хочет ли он знать. И каждый раз, глядя на Мамая, думать о том, что тот пережил.

Когда убили сестру, самое страшное для мамы стало не жить с этой болью, не оставаться с ней наедине, а видеть отчуждение, когда люди, что раньше с ней приветливо здоровались, теперь переходили на другую сторону улицы, избегая смотреть ей в глаза. Чужая боль как проказа — люди предпочтут с вами не общаться, чем каждый раз вспоминать, что это «женщина, потерявшая ребёнка».

Но Марк спросил:

— Что с ней случилось?

— Заболела. Сильно простыла. И умерла, — сказал Мамай обыденным тоном.

— Бывает, — понимающе кивнул Марк. И добавил так же обыденно: — Когда всё это закончится, я женюсь.

— Даже не буду спрашивать на ком, — неожиданно улыбнулся Мамай. — Я обещал твоему отцу, что доживу до твоей свадьбы. Ты уж не подведи старика.

Марк усмехнулся и открыл дверь:

— Пошли, старик. Рано тебе ещё в утиль.

Зажав в руке инструмент, Марк шёл первым. Уверенно. Целенаправленно.

Старые железные ворота он приметил, когда приехал к заводу первый раз. Изнутри их зашили железными листами, чтобы территория не просматривалась, а створки сквозь крайние прутья замотали цепью и замкнули на замок. Тоже изнутри. Но это был путь.

Пока Марк возился с цепью, орудуя тросорезом, Мамай поднял голову, высматривая камеры.

— Камеры только с той стороны, — пояснил Марк, повиснув на рукоятках чуть ли не всем телом. — Да и те скорее для видимости. Здесь гостей не ждут и не боятся.

И знал почему. Все «деловые» люди, ведущие «серьёзный» криминальный бизнес, знали: записи камер — слабая защита, зато сильная угроза. Потому что нет улик опаснее, чем записи собственных камер наблюдения. И тут никого не боялись: две крыши — хозяина города и хозяина края — не то, что конкуренты, менты или ФСБ, лишний комар залететь побоится. 

Марк как раз отмахнулся от одного, особо настырного, перехватывая кусачки.    

— Да брось, — усмехнулся Мамай, глядя как Марк покраснел от натуги.  

Оттеснил его в сторону и, крякнув, разогнул прутья голыми руками.

Сначала прутья, потом перекинул наружу замок и с ним тоже справился, разогнув кольцо стальной цепи всё теми же рученьками. Марк присвистнул, но тросорез всё же заткнул со спины за пояс на всякий случай.

Когда-то большой консервный завод, так же, как и рыбоперерабатывающий, который купил отец Марка, принадлежал советскому государству. «Берёзовский» стоял на небольшой речушке, в которую заходила не только рыба, но и небольшие суда. И завод не простаивал. Огромные холодильники в пору урожая забивали сырьём на весь год. И это не только рыба, но и мясо, из которого варили тушёнку. И овощи: молодой горошек, кабачки, томаты. Всё это Марк почерпнул не из интернета. Из детства, рассказов родителей и соседки бабы Маши, что не знала вкуснее томатной пасты и кабачковой икры, чем варили на их заводе.

Но после строительства дамбы речушка обмельчала, превратившись из судоходной в заиленный ручей. Поля, где будущие врачи и железнодорожники в пору студенчества собирали спелые помидоры и сочную морковь, отдали фермерам дружественного соседнего государства, а оборудование, что не растащили во времена перестройки, тихо догнивало свой век в огромных производственных цехах.

Мимо этих пустых цехов, Марк с Мамаем двигались перебежками, заглядывая в окна. Свет горел в подвальном этаже только одного из них. Но все окна тщательно закрасили. Охрана стояла только у входа.

И больше, чем наличие двух спортивных парней с рациями, Марка смущало, что они вооружены.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы так охраняли варёную рыбу? — припав к очередному окну, что светилось в подвальном помещении, тихо спросил Марк.

— А ты когда-нибудь видел голую бабу, работающую на консервном заводе? — кивнул наверх Мамай, прячась за нечто вроде мусорного контейнера.

— О, чёрт! — выдохнул Марк, задав голову. Там наверху, в одном из старых цехов, что безошибочно угадывались по окнам: огромным, во всю стену, застеклённым мелкими квадратными «глазками», часть из которых была разбита, стояла женщина в нижнем белье и судорожно, торопясь, не сняв резиновых перчаток, в которых работала, курила. Наспех затягивалась сигаретой, не замечая ни холода, ни ветра, что наверняка разгуливал, врываясь в оконные прорехи.

— А я думал это миф, что наркотики фасуют голые бабы, — признался Марк.

— С некоторых пор мне и голые бабы кажутся мифом, — усмехнулся Мамай, и постучал Марка по плечу. — Уходим.

Марк и не мечтал, что им повезёт прийти и уйти незаметно. Но им повезло.  

Не сказать, чтобы победа была чистой. Мамай отправил в чистый нокаут одного из охранников. Марк приложил второго по темечку тросорезом. Но это почти не считается: Марк увидел, что хотел, и они ушли.

У них, конечно, пока не было никаких доказательств, одни догадки. Но это было куда больше, чем ничего.

Переодеваясь после душа в чистые джинсы, чёрную толстовку с капюшоном и кожаную куртку — нечто в чём его не выгонят из клуба, Марк решил, что о заводах он подумает потом.

«Я хочу пойти и переспать с мужиком, если он мне понравился, просто потому, что он мне понравился», — сказала Белка.

«Так почему бы мне не стать этим мужиком?» — сказал себе Марк, входя в клуб.

— Ромео с Джульеттой — сказка. Выдумка, Вера, а это жизнь.

— И в этой жизни, мама, ты ни разу не пошла мне навстречу. Ни разу меня не услышала. Ни разу не поддержала. Что бы я ни чувствовала, о чём бы ни горевала, какой бы радостью с тобой ни делилась, ты всё время делала наоборот. Я плакала, что Марк уехал — ты надо мной смеялась: так тебе и надо. Ты же предупреждала! Я радовалась своим пусть небольшим, но успехам, когда открыла фирму, получила первый заказ — ты фыркала: да какие это деньги, сидела бы лучше при зарплате, ничего у тебя не получится, обесценивая заодно и мои успехи. С самого детства ты обесценивала не только мои успехи, но и мои желания, и мои чувства. Я хотела одну куклу, ты покупала другую — ту, что нравилась тебе. Хотела одного фасона юбку, а носила другого — того, что приглянулся тебе. Ты даже на выпускной не купила платье, что выбрала я — заказала у швеи из какой-то пропахшей нафталином ткани, что сто лет хранилась в чемодане, и отправила меня в нём.  

— Это, между прочим, была очень дорогая ткань.

— Да разве дело в цене, мам? Дело в том, что тебе было дорого то голубое шитьё. Тебе. И не важно, что выпускной — мой.  

— Это ты всё делала мне на зло, — решительно встала мама.

— Я? Тебе на зло? — встала следом Вера. — Ты серьёзно думаешь, что я тебе на зло влюбилась в Реверта? Тебе на зло с ним дружила? Ну да, я, видимо, была дана тебе в наказание. И ты, как могла, всю жизнь тянула этот крест.

— Этого я не говорила, — швырнула мама на стол полотенце.

— А это необязательно говорить. Это и так понятно. Как бы я ни старалась, я всё равно не оправдала твои надежды. Ни одну. Влюбилась в Реверта, а не в Измайлова, который так тебе нравился. Поступила на ландшафтную архитектуру, а не в медицинский, как ты хотела. Но знаешь, я горжусь собой, что хоть в тот раз тебе не уступила, и выбрала то, что велело моё сердце. Хотя всю жизнь тебе уступаю, стараюсь не огорчать. Чтобы ты меня любила, мной гордилась. Ведь у меня кроме тебя и Марка по сути никого и не было. Да и тот меня бросил.

— Да уж, уступаешь, — хмыкнула мама.

— Да, мама. Уступаю. Ношу длинные юбки, хожу на выпускные в нафталиновых платьях, играю с куклами, которые дают. Даже выбрав не ту специальность, что хотела ты, я не поехала поступать в столицу, а осталась здесь. Ради тебя. И вышла замуж за Измайлова, хотя могла…

Вера осеклась. Закрыла глаза. Не потому, что их жгли слёзы, а значит вот-вот потечёт тушь и испортит её часовые усилия. Не потому, что была не права, хотя, наверняка, не права: в этих спорах, как в любых в спорах, нет правды — одни обиды. Вера осеклась потому, что только сейчас поняла, что не так между ней и Марком.

Нет: что не так с ней.

— Не смей больше указывать, что мне делать, мама, — выдохнула Вера. — Не смей говорить про Реверта, что теперь я должна быть с ним ради Ваньки. Что это мой долг матери — сделать так, как лучше для ребёнка, а не для себя. Может, по твоему мнению, мы и должны жить только ради детей. Только я так не считаю. Да, это не ты, это я всё испортила. Я тебя разочаровала. Я исполнила твой самый страшный кошмар: разведёнка с ребёнком. Что люди скажут, — взмахнула руками Вера. — Но в этом нет твоей вины. Только моя. Я люблю тебя, мам. И благодарна за всё, что ты для меня сделала. Но, если ты ещё раз скажешь: «Я считаю, ты должна…», я заберу Ваньку и уеду.

Вера сгребла рассыпанную косметику в гробовой тишине. И обернулась в дверях.

— Это моя жизнь, мам. Не Ванькина, не твоя. Моя. Я буду утром. И тебя не касается с кем я проведу эту ночь…

— Эй, подруга! — окликнула Веру Ирка. — Глотай коктейль веселее, а то что-то ты совсем приуныла, сидишь его греешь.

Вера улыбнулась.

— Я в порядке. Просто задумалась. — Подняла стакан: — За нас?

— За нас, — потянулись к ней своими фужерами девчонки.

— Ну где там твой адвокат? — осушив до дна очередную Маргариту, спросила Ирка.

С девчонками, Ирой и Лерой, Вера работала в крупной студии ландшафтного дизайна, куда пришла набираться опыта сразу после универа. Вера ушла, когда открыла свою компанию, а они так там до сих пор и работали. Лера — постарше и посерьёзнее. Ирка её полная противоположность. Но в данный конкретный момент, когда Ирка выдохнула и скосила глаза на бар, принципиальная разница между ними была только одна: Лера знала Реверта, а Ирка — нет.

   — О, мой бог! Девочки, только не поворачивайтесь, — зашептала Ирина. — Там у барной стойки такой мужик, что я разом вспотела, взопрела и промокла.

Там, у барной стойки — Да чтоб его! — и стоял Реверт.

— Ну, после твоей третьей Маргариты, я даже поворачиваться не хочу, — усмехнулась Лера. — Тебе все сейчас мачо брутальные.

— Боюсь, тут тот редкий случай, когда она права, — выдохнула Вера.

И Лера, конечно, повернулась, а потом посмотрела на Ирку, что призывно поправила на груди кофточку, осуждающе:

— Расслабься, подруга, — хмыкнула она. — Там не по твою душу.

— В каком смысле? — вскинула Ирка подбородок, готовая возразить.

— В прямом, — обрезала Лера. — Это отец её сына, — показала она на Веру.

— Так это и есть знаменитый Марк Реверт?! Держите меня семеро, — рухнула та, привалившись к спинке. — А ты сразу не могла сказать, что он… ходячий секс?

— Тебе бы сейчас к своему лежачему полицейскому, — качнула головой Лера, имея в виду Иркино последнее увлечение, насколько Вера была в курсе личной жизни подруг. — Но чувствую четвёртого бокала не избежать.

— Так, погодите, погодите. А почему это не по мою душу? Насколько я поняла, — Ирка показала на Веру, — мы ждём адвоката? Так?

Вера глянула на телефон. Вестлинг прислал сообщение пару минут назад, что уже подъезжает.

— О, да, — кивнула Вера, предвидя трудности. Похоже и вечер не задался.

— Так какого ты тогда мне голову морочишь? — этот вопрос Ирка адресовала Лере. — Заделал он ей ребёнка или нет, сейчас он свободен? Свободен. Мы его видеть не желаем, — снова показала она на Веру, — лечим развод адвокатом. Правильно? Мы не претендуем, — переместилась её указующая длань на Леру. — А я, может, тоже хочу зеленоглазого ангелочка. Какой генофонд пропадает зря! И… четвёртую Маргариту. 

Но пока они спорили: заказывать или не заказывать ещё по коктейлю, Реверт уже и сам нарисовался у их диванчика и решил спор одним движением пальцев.

— Заказ этого столика в мой счёт, пожалуйста, — попросил он официантку, а потом повернулся к девушкам. — Ни в чём себе не отказывайте, дамы.

— Как же нам вас не хватало, — улыбнулась Ирка.

Она, конечно, заказала четвёртую Маргариту. Лера — шампанское. А Вера, подумав, — мартини с водкой. Любимый коктейль Джеймса Бонда, который как известно, надо взболтать, но не смешивать.

И чего ей хотелось сейчас больше: напиться, забыться или на зло всем врагам заказать то, про что однажды сказала Марку: «Чего я больше ни за что не буду пить — это мартини с водкой. Только если захочу, чтобы ты меня бросил» — она не смогла бы ответить.

Ни один мускул не дрогнул на лице Реверта, хотя он вряд ли забыл, что перед тем, как дать этот зарок, Вера напилась. Как её тошнило, а он с ней нянчился: мыл испачканные волосы, стирал одежду, даже купил новые туфли вместо облёванных и непоправимо испорченных.

Чёрт бы тебя подрал, Реверт!

Во что бы Вера ни ткнула в винной карте, оно всё равно было бы связано с ним. В каком бы направлении ни показала, как стрелка компаса в север — упёрлась бы пальцем в его грудь. Как бы далеко ни пыталась отплыть от берега — её всё равно швырнуло бы обратно на скалы по имени Марк Реверт. И о чём бы ни подумала — любая мысль отрикошетила в него. Даже Файлин со своими рассказами вызывала невыносимую тоску, потому что Вере навязчиво казалось, что Файлин рассказывает ей про Марка.

Её измучило это ощущение, похожее на ломку. Когда не сон не явь, не болезнь и не здоровье, не правда и не ложь, но в кривых зеркалах мира Файлин Вера всё время видела то краешек его улыбки, то тень его волос, то его руки, застывшие в гипсе, то отпечаток его тела в её постели. И гнала эти мысли, гнала. И снова к ним возвращалась.       

Когда официантка ушла, Вера его представила.

— Марк Реверт. Это… Лера, — показала на подругу.

— И не Лера, — засмеялась Ирка и протянула руку. — Ира. Очень рада познакомиться со знаменитым Марком Ревертом.

— Надеюсь, вас убедительно предупредили какой я плохой? — улыбнулся Марк, стрельнув в неё глазами.

— О, да, — вздохнула Ирка. — Предупреждён значит вооружён, — и потянулась к нему всем телом. — Не потанцуете со мной?

Она обернулась к Вере, когда Марк встал ей навстречу. «Не благодари!» — показала глазами за его спиной на лестницу и повела Марка к другим ступенькам.

Вера даже не удивилась, что, увидев на лестнице мужчину, Ирина безошибочно определила, что именно его Вера и ждёт. В безупречном сером костюме и чёрной рубашке Вестлинг выглядел, минимум, как хозяин этого клуба, а максимум — что бы ни пришло на ум — да, это мог быть он.

Только подруга напрасно старалась.

Соблюдя все положенные формальности и расшаркивания, Ян Вестлинг сел рядом с Верой и тут же спросил:

— Это был Реверт?

— А вы знакомы? — правильно оценив выражение Вериного лица, в этот раз на помощь бросилась Лера.

— Да, к сожалению, наша первая встреча прошла при не самых удачных обстоятельствах, как, впрочем, и с Верой. Но мы взрослые люди и давно уладили эти разногласия. — Он белозубо улыбнулся. — Взрослые люди — как скучно звучит, правда?

— О, нет, ничуть, — улыбнулась Лера и подхватила сумочку. — Прошу меня извинить, ненадолго вас оставлю.

Вестлинг вздохнул, когда она ушла.

— Чувствую себя глупо.

— Из-за того, что пришлось прийти в клуб? Или из-за Марка? — повернулась к нему Вера. — Ян, клянусь, я понятия не имела, что он здесь будет. Мы столкнулись с девчонками случайно, решили посидеть, отдохнуть и ничего не планировали заранее…

— А из-за того, что ты оправдываешься, я чувствую себя ещё глупее. И ещё несчастнее.  

— Ян, я не оправдываюсь, я… — Вера замерла на полуслове, когда его рука легла на её затылок и губы коснулись шеи.

— Так это и есть знаменитый Марк Реверт?! Держите меня семеро, — рухнула та, привалившись к спинке. — А ты сразу не могла сказать, что он… ходячий секс?

— Тебе бы сейчас к своему лежачему полицейскому, — качнула головой Лера, имея в виду Иркино последнее увлечение, насколько Вера была в курсе личной жизни подруг. — Но чувствую четвёртого бокала не избежать.

— Так, погодите, погодите. А почему это не по мою душу? Насколько я поняла, — Ирка показала на Веру, — мы ждём адвоката? Так?

Вера глянула на телефон. Вестлинг прислал сообщение пару минут назад, что уже подъезжает.

— О, да, — кивнула Вера, предвидя трудности. Похоже и вечер не задался.

— Так какого ты тогда мне голову морочишь? — этот вопрос Ирка адресовала Лере. — Заделал он ей ребёнка или нет, сейчас он свободен? Свободен. Мы его видеть не желаем, — снова показала она на Веру, — лечим развод адвокатом. Правильно? Мы не претендуем, — переместилась её указующая длань на Леру. — А я, может, тоже хочу зеленоглазого ангелочка. Какой генофонд пропадает зря! И… четвёртую Маргариту. 

Но пока они спорили: заказывать или не заказывать ещё по коктейлю, Реверт уже и сам нарисовался у их диванчика и решил спор одним движением пальцев.

— Заказ этого столика в мой счёт, пожалуйста, — попросил он официантку, а потом повернулся к девушкам. — Ни в чём себе не отказывайте, дамы.

— Как же нам вас не хватало, — улыбнулась Ирка.

Она, конечно, заказала четвёртую Маргариту. Лера — шампанское. А Вера, подумав, — мартини с водкой. Любимый коктейль Джеймса Бонда, который как известно, надо взболтать, но не смешивать.

И чего ей хотелось сейчас больше: напиться, забыться или на зло всем врагам заказать то, про что однажды сказала Марку: «Чего я больше ни за что не буду пить — это мартини с водкой. Только если захочу, чтобы ты меня бросил» — она не смогла бы ответить.

Ни один мускул не дрогнул на лице Реверта, хотя он вряд ли забыл, что перед тем, как дать этот зарок, Вера напилась. Как её тошнило, а он с ней нянчился: мыл испачканные волосы, стирал одежду, даже купил новые туфли вместо облёванных и непоправимо испорченных.

Чёрт бы тебя подрал, Реверт!

Во что бы Вера ни ткнула в винной карте, оно всё равно было бы связано с ним. В каком бы направлении ни показала, как стрелка компаса в север — упёрлась бы пальцем в его грудь. Как бы далеко ни пыталась отплыть от берега — её всё равно швырнуло бы обратно на скалы по имени Марк Реверт. И о чём бы ни подумала — любая мысль отрикошетила в него. Даже Файлин со своими рассказами вызывала невыносимую тоску, потому что Вере навязчиво казалось, что Файлин рассказывает ей про Марка.

Её измучило это ощущение, похожее на ломку. Когда не сон не явь, не болезнь и не здоровье, не правда и не ложь, но в кривых зеркалах мира Файлин Вера всё время видела то краешек его улыбки, то тень его волос, то его руки, застывшие в гипсе, то отпечаток его тела в её постели. И гнала эти мысли, гнала. И снова к ним возвращалась.       

Когда официантка ушла, Вера его представила.

— Марк Реверт. Это… Лера, — показала на подругу.

— И не Лера, — засмеялась Ирка и протянула руку. — Ира. Очень рада познакомиться со знаменитым Марком Ревертом.

— Надеюсь, вас убедительно предупредили какой я плохой? — улыбнулся Марк, стрельнув в неё глазами.

— О, да, — вздохнула Ирка. — Предупреждён значит вооружён, — и потянулась к нему всем телом. — Не потанцуете со мной?

Она обернулась к Вере, когда Марк встал ей навстречу. «Не благодари!» — показала глазами за его спиной на лестницу и повела Марка к другим ступенькам.

Вера даже не удивилась, что, увидев на лестнице мужчину, Ирина безошибочно определила, что именно его Вера и ждёт. В безупречном сером костюме и чёрной рубашке Вестлинг выглядел, минимум, как хозяин этого клуба, а максимум — что бы ни пришло на ум — да, это мог быть он.

Только подруга напрасно старалась.

Соблюдя все положенные формальности и расшаркивания, Ян Вестлинг сел рядом с Верой и тут же спросил:

— Это был Реверт?

— А вы знакомы? — правильно оценив выражение Вериного лица, в этот раз на помощь бросилась Лера.

— Да, к сожалению, наша первая встреча прошла при не самых удачных обстоятельствах, как, впрочем, и с Верой. Но мы взрослые люди и давно уладили эти разногласия. — Он белозубо улыбнулся. — Взрослые люди — как скучно звучит, правда?

— О, нет, ничуть, — улыбнулась Лера и подхватила сумочку. — Прошу меня извинить, ненадолго вас оставлю.

Вестлинг вздохнул, когда она ушла.

— Чувствую себя глупо.

— Из-за того, что пришлось прийти в клуб? Или из-за Марка? — повернулась к нему Вера. — Ян, клянусь, я понятия не имела, что он здесь будет. Мы столкнулись с девчонками случайно, решили посидеть, отдохнуть и ничего не планировали заранее…

— А из-за того, что ты оправдываешься, я чувствую себя ещё глупее. И ещё несчастнее.  

— Ян, я не оправдываюсь, я… — Вера замерла на полуслове, когда его рука легла на её затылок и губы коснулись шеи.

Кожу обожгло горячее дыхание, потом ещё один поцелуй поднялся чуть выше, и ещё один.

— Давай просто уйдём? — шепнул он.

Шах и мат.

Именно так себя Вера сейчас и чувствовала: новичком, что проиграл выдающемуся гроссмейстеру, не успев даже испугаться.

И, как принято говорить в таких случаях, настал момент истины.

Даже короткое замечание «А так чувствуешь себя счастливее?» в ответ на его поцелуи не сорвалось с её губ.

Ты искала способ двигаться вперёд? — спросила она сама у себя. — Иди!

С такими саблезубыми тиграми как Вестлинг не играют в игры.

Они не допускают, чтобы им морочили голову.

Да — и мы едем. И там будем не кроссворды разгадывать.

Нет — и он уйдёт, не дрогнув. А ты останешься там, где сидишь.

Решайся, Вера!

Секунды пошли…

Гонг!